Текущее время: 19 ноя 2018, 19:47


Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2, 3  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 15 фев 2018, 23:40 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации
Авторскими историями и рассказами о Мистике считаются те мистические истории, авторы которых обозначены именем-отчеством-фамилией или ником.
Ставьте.
Обсуждения, естественно , приветствуются.
hrh678


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
Latrix_Etanobis, Vannadis, villena, Локи
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 15 фев 2018, 23:50 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации


ДЕРЕВНЯ ОБОРОТНЕЙ

Эту историю рассказал мне старый геолог, Богдан Секацкий, работавший в Красноярском крае бог знает сколько времени, с начала тридцатых годов. Живая легенда, опытный и мудрый человек, он вызывал уважение всех, кто приближался к нему. Имя я, конечно, изменил, тем более, что Секацкий уже несколько лет пребывает в другом мире. Всякий, кто знаком с миром красноярской геологии, конечно, легко поймет, кого я имел в виду, но называть этого умного, ироничного и приятного человека настоящим именем не хочется.

А история эта произошла с Секацким где-то перед самой войной, в эпоху Великой экспедиции, когда перед геологами ставились задачи простые и ясные: любой ценой открывать месторождения. Как работать, где, за счет чего — неважно. Сколько людей погибнет и потеряет здоровье — тоже неважно, а важно только находить и разрабатывать.

В те годы нарушение техники безопасности оставалось делом совершенно обычным, и нет совершенно ничего странного, что молодого, 28-летнего Секацкого отправляли в маршруты одного. В том числе в довольно тяжелые маршруты, по малоизвестным местам. В то лето он работал по правым притокам Бирюсы. Той самой, о которой песня: «Там где речка, речка Бирюса…».

Бирюса течет, впадая в речку Тасееву, а та впадает в Ангару. И Бирюса, и Тасеева рассекают темнохвойную тайгу, текут по местам, где хриплая сибирская кукушка не нагадает вам слишком много лет, где округлые холмы покрыты пихтой, кедром и ельником. В этих местах даже летом температура может упасть до нуля, и заморозки в июле месяце не каждое лето, но бывают. В те времена лоси и медведи тут бродили, не уступая человеку дорогу, и Богдан Васильевич рассказывал, как видел своими глазами: медведь копал землю под выворотнем, ловил бурундука, выворачивая из земли небольшие золотые самородки.

— Так, с ноготь большого пальца, — уточнил тогда Секацкий.

— И вы их все сдали?!

— Конечно, сдал. Мы тогда не думали, что можно что-то взять себе, мы мощь государства крепили…

И Богдан Васильевич, пережиток прошлого и живой свидетель, усмехнулся довольно-таки неприятной улыбкой.

Историю эту он рассказал мне года за два до своей смерти. Рассказывал, надолго замолкал, жевал губами и раздумывал, склоняя голову к плечу. На вопрос, рассказывал ли он ее еще кому-то, не ответил, и я не уверен, что ее никто больше не слышал. Передаю ее так, как запомнил.

В этот год Секацкий должен был проделать маршрут примерно в 900 километров. Один, пешком, по ненаселенным местам. То есть раза два на его пути вставали деревни, и тогда он мог оставить в них собранные коллекции, а дневники запечатывал сургучной печатью у местного особиста или у представителя власти (председателя колхоза, например) и возлагал на этого представителя власти обязанность отослать коллекции и дневник в геологоуправление. А сам, отдохнув день или два, брал в деревне муки, крупы, сала и опять нырял в таежные дебри, пробирался то людскими, то звериными тропинками. Бывали недели, когда Секацкий беседовал с бурундуками, чтобы не забыть людскую речь. — Разве за неделю забудешь?

— Совсем не забудешь, конечно… Но потом бывало трудно языком ворочать, И знаешь, что надо сказать, а никак не получается, отвык. Так что лучше говорить: с бурундуками, с кедровками, с зайцами. С бурундуками лучше всего — они слушают.

— А зайцы?

— Зайцы? Они насторожатся, ушами пошевелят, и бежать…

К концу сезона Богдан Васильевич должен был пересечь водораздел двух рек, Бирюсы и Усолки, проделать звериный путь горной тайгой, примерно километров сто шестьдесят.

После семисот верст такого пути, двух месяцев в ненаселенной тайге это расстояние казалось уже небольшим. Тем более, Секацкий последние десять дней, по его понятиям, отдыхал, наняв колхозника с лодкой. Обалдевший от счастья мужик за пятьдесят копеек в день возил его на лодке вдоль обрывов, а пока промокший Секацкий сортировал и снабжал этикетками свои сборы — разжигал костер, готовил еду и вообще очень заботился о Секацком, даже порывался называть его «барин» (что Секацкий, из семьи, сочувствовавшей народовольцам, самым свирепым образом пресек). За десять дней мужик заработал пять рублей; при стоимости пшеницы в три копейки килограмм он уже на это мог кормить семью ползимы и пребывал просто в упоении от своей редкой удачи.

А Секацкий прекрасно отдохнул и с большим удовольствием углубился в таежные дебри. За три месяца работ на местности он привык к тайге, приспособился. Засыпая на голой земле, Секацкий был уверен, что если появится зверь или, не дай Сталин, лихой человек, он всегда успеет проснуться. Утром просыпался он мгновенно, с первым светом, и сразу же бодрым, энергичным. Не было никаких переходов между сном и бодрствованием, никаких валяний в постели, размышлений.

Просыпался, вставал, бежал рубить дрова, если не нарубил с вечера, а если нарубил, то разжигал костер. Утра в Сибири обычно сырые, холодные, а в августе еще и туманные. Только к полудню туман опускается, тайга немного просыхает, и идти становится легко. Если бы стоял июнь, Секацкий выходил бы в маршрут не раньше полудня — ведь никто не мешает ему идти весь вечер, если есть такая необходимость и если еще светло. А в июне и в десять часов вечера светло.

Август, и выходить приходилось еще в тумане, да еще и двигаться вверх, к сырости и холоду, к еще более мрачным местам. Пять дней шел он все вверх и вверх, добираясь до обнажений пород в верховьях местных малых речек; по пути Секацкий пел и насвистывал, рассказывал сам себе, как будет выступать, отчитываясь о работе, и выяснять отношения с коллегами. Говорил и пел не только чтобы не забыть человеческую речь, но и чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут. В августе медведь не нападает, но если человек наступит на спящего зверя, просто пройдет слишком близко или появится внезапно — тогда медведь может напасть. Медведи и лоси, которых встречал Секацкий, слышали его издалека и имели время для отхода. А для котла он убивал глухарей и зайцев, даже не тратя времени для охоты. Видел на маршруте подходящего глухаря — такого, чтоб не очень крупный и чтобы не надо было лезть очень уж глубоко в бурелом. Если попадался подходящий — он стрелял, совал тушку в рюкзак и кашу варил уже с мясом.

Поднявшись к обнажениям, Секацкий еще четыре дня работал, не проходя за день больше пятнадцати километров, то есть почти стационарно. А когда все сделал, начал спускаться в долину уже другой реки. Опять он делал переходы по двадцать, по тридцать километров, идя по звериным тропам или совсем без дорог. Тут на карте показана была деревушка, но с пометкой — «нежилая». Секацкий не любил брошенных деревень, и не осознанно, не из-за неприятной мысли про тех, что могут поселиться в брошенных человеком местах, а скорее чисто интуитивно, смутно чувствуя, что в брошенных местах человеку не место. Ведь вы можете быть каким угодно безбожником, но в поселке, из которого ушли люди, вам за вечер много раз станет неуютно, и с этим ничего нельзя поделать. А зачем ночевать там, где ночевка превратится в сплошное переживание и напряжение? Ведь всегда можно устроиться в месте приятном и удобном — на берегу ручейка, под вывороченным кедром или просто на сухой, уютной полянке.

Так что Секацкий, скорее всего, или совсем не пошел бы в деревню, или постарался бы пройти ее днем, просто заглянуть — что за место? Вдруг пригодится, если здесь будут вестись стационарные работы! Но километрах в десяти от нежилой деревушки Ольховки Секацкий вышел на тропу, явно проложенную человеком, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой, а в двух местах и с обрубленными ветками там, где они мешали движению. В одном месте по тропе прошел огромный медведь, оставил цепочку следов. Не такой великий следопыт был Секацкий, а подумалось почему-то, что зверь шел на двух задних лапах — наверное, хотел подальше видеть, что там делается на тропе.

Значит, люди все-таки живут! Богдан Васильевич вышел на перевал, к долине малой речки Ольховушки, и уже без особого удивления заметил дымок над деревьями. Вообще-то, сначала он собирался заночевать прямо здесь, благо плечи оттягивал вполне подходящий тетерев, а уже утром идти в деревню… Но тропа как раз ныряла в долину, оставалось километров семь до деревни и часа два до темноты. Как раз! И Богдан Васильевич лихо потопал по тропе.

Путь уставшего человека под рюкзаком, под полутора пудами одних только образцов мало напоминает стремительный марш-бросок чудо-богатырей Суворова. И все же через полтора часа хода показались первые огороды. Странные огороды, без жердей и столбов, без ограды. И какие-то плохо прополотые огороды, где сорняки росли между кустиками картошки, свеклы и моркови. Странно, что все эти овощи росли вперемежку, а не особыми грядками. Тропа стала более широкой, и даже в этом месте различались следы медвежьих когтей: звери ходили и тут.

Еще несколько минут, и в сумерках выплыл деревянный бок строения.

— Эй, люди! Я иду! — прокричал изо всех сил Секацкий. Не из греха гордыни, нет — просто он совершенно не хотел, чтобы им занялись деревенские собаки. Пусть хозяева слышат, что гость подходит к деревне открыто, а не подкрадывается, как вор или как вражеский разведчик.

Ни один звук не ответил Секацкому: ни человеческий голос, ни собачий лай. Тут только геолог обратил внимание, что никаких обычных деревенских звуков не было и в помине. Ни коровьего мычания, ни лая, ни блеяния, ни девичьего пения или голосов тех, кто переговаривается издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Деревня стояла молчаливая, тихая, как будто и правда пустая. Хотя — огороды, и следы на тропе вроде свежие… Да и дымок вон, только сейчас уменьшается, а то валил из трубы, ясно видный.

И на деревенской улице было так же все пусто и тихо. Ни подгулявшей компании, ни старушек на лавочках, ни девичьих стаек, ни парней, спешащих познакомиться с чужим. Никого! И дыма из труб соседних домов не видно.

Уже приглядываясь внимательно, пытаясь сознательно понять, что же не так в этой деревне, Секацкий заметил: возле бревенчатых домов нет коровников, овчарен, свинарников. Запахи скота или навоза не реяли над деревней, солома или сено не втаптывались в грязь, копыта не отпечатывались на земле деревенской улицы. И не было мычания, блеяния, хрюканья, собачьего лая. Совсем не было… Странно.

Вот как будто симпатичный дом: почище остальных, с покосившейся лавочкой у ворот.

— Хозяева! Переночевать не пустите?

Откуда-то из недр усадьбы вывалился мужичонка, и Богдан Васильевич впервые увидел, кто же живет в этой деревне. Странный он был, этот мужик с руками почти до колен, с убегающим лбом, почти что без подбородка. Вывалился, уставился на Богдана глазками-бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Вывалился и стоит, смотрит.

— Здравствуй, хозяин! Можно у вас переночевать? Я геолог, иду от Бирюсы, десять дней пробыл в тайге…

Мужик молчал, и Богдан Васильевич поспешно добавил:

— Я заплачу.

Вообще-то, предлагать плату — решительно не по-сибирски, и даже если вы даете деньги, то делается это перед самым уходом, неназойливо и порой даже преодолевая сопротивление хозяина. Вы не платите, вы дарите деньги. Хозяин хотя для виду сопротивляется, но принимает дар, чтобы вас не обидеть. Условности соблюдены, все довольны, потому что норма жизни в тайге — принимать, укладывать спать и кормить гостя, не спрашивая, кто таков.

Но Богдан Васильевич уже решительно не знал, как вести себя в этой деревне. Мужичонка еще с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, и у Секацкого мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.

— Ну что ж, ночуй… — произнес мужичонка наконец, посторонился и снова замер в напряженной позе, немного подавшись вперед.

Секацкий прошел в ограду, удивляясь запущенности, примитивности строения. Даже крыльца не было при входе, открывай дверь, шагай — и ты на земляном полу, уже в доме.

— Здравствуйте, хозяева!

В углу возилась, что-то делала крупная женщина, заметно крупнее мужичонки. Возле нее — двое детишек, лет по восемь. Все трое обернулись и так же смотрели на Секацкого. Без злости, угрозы, но и без интереса, без приветливости.

У всех трех было такое же странноватое выражение лиц, низкие лбы, почти полное отсутствие подбородков, как и у того первого мужичонки, что неслышно вошел вслед за Богданом.

— Здравствуйте! — повторил он, изображая милую улыбку. — Можно, я у вас переночую?

Все трое так же смотрели, не выражая почти ничего взглядами, не шевелясь.

— У меня документы в порядке, посмотрите!

И тут никто не шелохнулся. Идти в другой дом? А если и там будет то же самое? И Богдан Васильевич сбросил рюкзак, вытащил банку сгущеного молока, поставил на заросший грязью стол.

— Вот, прошу откушать городского лакомства!

И поймал самого себя за язык, едва не произнеся вслух второй части этой обычнейшей шутки: что в деревнях вот доят, а в городе сгущают и сахарят. Тут, пожалуй, говорить этого не стоило.

— Ночуй… — разлепила губы хозяйка, и дети тоже подхватили вдруг с каким-то ворчащим акцентом:

— Ночуй… Ночуй…

И хозяйка уже повернулась к гостю спиной, что-то стала делать в углу. Дети повернулись и присоединились к матери, и Богдан остался один стоять посреди комнаты.

— А почему вы, Богдан Васильевич, не выложили им своего свежего тетерева? Логичнее всего, как будто…

— А вот этого я и сам не могу объяснить… Сейчас я думаю, что правильно поступил… Вот расскажу до конца, тогда суди сам, правильно я сделал, что не выложил, или неправильно. Но тогда я ведь не думал ни о чем, просто действовал, как удобнее… психологически удобнее, и все. Как-то мне вот не хотелось им давать тетерева, а почему — не знаю, врать не хочется.

Богдан Васильевич оказался в странном и непочтенном положении: сидел посреди избы на лавке и изо всех сил пытался разговорить хозяев, стоявших к нему спиной. Опыт подсказывал, что рассказы — естественная часть лесной вежливости. Тебя кормят и поят, ты ночуешь в тепле и безопасности и даешь хозяевам то, что в силах им дать, — свои рассказы, информацию о чем-то. Они ведь не знают то, что знаешь ты, не видели мест, где ты побывал, и не шли твоими дорогами. Уважай хозяев, расскажи!

Но эти хозяева не спрашивали ни о чем; они даже и на все разговоры Богдана молчали, не пытаясь отделываться и ни к чему не обязывающими междометиями типа «ай-яй-яй!», «да?» или хотя бы «угу». Они просто молчали, и все. Ни враждебности, ни недовольства не чувствовал Богдан в этих обращенных к нему спинах, но точно так же не чувствовал он к себе и ни малейшего интереса. Уже стемнело, и в избе царила практически полная тьма, а хозяева так же уверенно передвигались по жилищу, так же не нуждались в свете.

— Хозяйка, давай свет зажгу!

В рюкзаке у Богдана Секацкого, среди всего прочего, был и огарок свечки.

— Сейчас.

Это были первые слова, сказанные хозяйкой за весь вечер, и после этих слов она с ворчанием, сопением наклонилась к печке, стала на что-то дуть и выпрямилась с сосновой щепочкой длиной сантиметров двадцать, ясно горящей с одной стороны. Лучина! Богдан, конечно, слышал о таком, но никогда не видел, даже в самых глухих деревнях.

Хозяйка сунула лучину в щель между бревнами стены, совершенно не боясь пожара, и стукнула об стол чугунком. Богдан понял, что это и есть ужин, и удивился: вроде бы никто ужином не занимался. Да, это и был ужин — неизвестно когда сваренные клубни картошки и свеклы. Сварены они были неочищенными и, судя по всему, непромытыми — на зубах все время хрустел песок, губы пачкала земля. Хозяева ели все прямо так, не очищая. Богдан слышал о семьях старообрядцев, где не полагается чистить картошку, чтобы есть ее «как сотворил Господь», но тут-то было что-то другое… да и молитвы перед едой никто не прочитал.

Богдан открыл банку сгущенки (до него никто к банке и не прикоснулся), дал одному из мальчиков полизать сладкую струю. Парень тут же сграбастал банку, стал шумно сосать из нее. Младший потянул банку к себе, возникла борьба, и мать быстро, ловко дала каждому по подзатыльнику. Банка осталась у младшего, и Богдан счел разумным достать еще одну. Банка была последняя, но идти оставалось от силы два дня, уже не страшно…

Что еще было странно, так это какие-то скользящие, не прямые взгляды исподтишка, которые бросались на него. В любой деревне, где он бывал до того, его рассматривали в упор, откровенно, как всякого нового человека. А тут— никакого интереса к рассказам, никакого общения, только эти странные быстрые взгляды. А из всей остальной деревни вообще никто не пришел посмотреть на гостя…

Стоило подумать об этом — и удивительно бесшумно, с какой-то неуклюжей грациозностью возник в дверном проеме еще один человек — крупнее хозяина, но мельче хозяйки, с такими же длинными руками и убегающим лбом (как, наверное у всех в этой деревне).

Гость стоял в сторожкой позе, наклонившись вперед, и Секацкому опять пришла в голову неприятная мысль, что сосед тоже принюхивается.

— Здравствуйте.

Гость кивнул обросшим лицом в сторону Секацкого, вошел и сел, а хозяева не поздоровались.

— Не расскажете, как выйти в жилуху? — обратился к гостю Секацкий. Он чувствовал, что еще немного — и начнется нервный срыв от всей этой напряженной, звенящей неясности.

— Куда-куда?

Голос у гостя трескучий, нечеткий.

— Не расскажете, как выйти к другим людям?

— А… К людям. Это пойдешь по тропе, вдоль ручья. Тропа выведет на просеку. По ней пойдешь до дороги. По дороге будет уже близко.

— По просеке сколько идти?

— До самой дороги, сворачивать не надо.

— А километров сколько?

Гость раздраженно дернул плечом, буркнул что-то неопределенное. Они с хозяином переглянулись, вышли.

— Спасибо, хозяйка.

Молчание.

Секацкий тоже вышел вслед за ними, разминая в пальцах папиросу. Хозяин и гость стояли возле забора и что-то бормотали на непонятном языке… или просто показалось так Секацкому? Позже он не был уверен, что эти двое издавали членораздельные звуки.

Богдан чиркнул спичкой, закурил. Мужики не сдвинулись с места, когда он вышел, а теперь сделали несколько шагов, отодвигаясь от папиросного дыма.

— Не курите, мужики?

В ответ — невнятное ворчание.

— Ну не курите — и не курите, мне больше останется… А ручей — он в той стороне?

— В той…

Богдан трепался еще несколько минут — пока курил эту папиросу и еще одну, вслед за первой. Мужики так и стояли неподвижно, в тех же сутулых, напряженных позах.

Они не знали совершенно ничего про самые обычные вещи: про сельпо, про геологические партии, про электричество или, скажем, про строительство ДнепроГЭСа. Не знали, или не понимали, про что ведет речь Секацкий?! Богдан Васильевич был не в силах этого понять и вернулся укладываться спать.

— Хозяйка! Куда мне лечь? Сюда можно?

В ответ — невнятное ворчание из глубины угольно-черной избы, какое-то повизгивание, поскребывание. Судя по звукам, хозяйка с детьми легла на широкой лавке, под окном. У противоположной стены свободна другая лавка, и на ней-то устроился Богдан. Было ясно, что никакого постельного белья тут не будет, и Секацкий стал пристраивать на лавке свой спальный мешок. Лавка оказалась липкая, пропитанная кислым мерзким запахом; Богдан с ужасом подумал, как он будет потом отстирывать спальник… да и постелил его на пол, оставив лавку между собой и комнатой.

Где-то ворочалась, возилась хозяйка, повизгивали дети, как собачонки, хозяин так и не пришел. Богдан Васильевич только сейчас понял, что не знает имен никого из этих людей.

Не спать до утра? Секацкий готов был не спать, не то чтобы из страха, но все же смутно опасаясь непонятного. Хорошо хоть, что он знал, куда идти: сказанное гостем подтверждало известное по карте. Для Богдана было главное узнать, как удобнее дойти от этой деревни до просеки, уже показанной на его карте. Если вдоль ручья вьется тропа — все просто, как таблица умножения,

Нет, ну кто они, эти непонятнейшие люди?! Убежавшие от Советской власти? Но почему такие странные? За несколько лет не могло появиться у них обезьяньих черт! Может, это старообрядцы?! Говорят, есть такие, сбежавшие в леса еще при Екатерине. Но и за двести лет не могли они превратиться в человекообразных обезьян.

Богдан размышлял, вдыхая холодное, липкое зловоние скамейки, жалел, что нельзя закурить; все вокруг него поплыло от усталости. Не спать бы… А с другой стороны, так недолго и потерять силы. Тогда, может быть, завтра утром убежать из деревни и уже на просеке поспать? Мысли путались, словно пускались в пляс, и Богдан незаметно уснул.

Стояла глухая ночь, не меньше часу ночи, когда Секацкий вдруг проснулся. Когда долго проживешь в лесу, чувства обостряются. Как в тайге Секацкий не боялся, что к нему неожиданно подойдут, так и здесь, в избе, почувствовал — кто-то рядом, кто-то подвигается все ближе. Это не был испуг, не было чувство опасности, — но он точно знал, что он не один.

Какое-то время Секацкий тихо лежал с открытыми глазами, привыкал к угольно-черной темноте. Постепенно обозначились стены, стол, за которым ели, лавка… Секацкий не столько видел их, сколько угадывал по еще более густой, черной тени. Еще одно пятно, чернее окружающей черноты, медленно двигалось к нему. Ага! Предчувствие не обмануло. Вот обозначились контуры плотного тела, удлиненной башки с круглыми ушами… Медвежья голова легла на лавку, и Богдан резко присел, рванулся из спального мешка.

Тьфу ты! Почудится же такое… Давешний мужичонка-хозяин стоял на коленях у лавки. Что принесло его — неясно, и, может быть, с самыми черными мыслями тихо крался он к лежащему Богдану… Но был это он, хозяин дома, со своей заросшей харей; с чего это почудилось Богдану? Ну, подбородка нет, низкий лоб, всклоченные волосы принял за волосы на шее медведя, «ошейник»… Глупо до чего!

Какое-то время они так и стояли по разные стороны скамейки, и их лица разделяло сантиметров семьдесят, не больше.

— Слышь… У тебя ватник есть? — спросил вдруг хозяин Богдана. Тот вздрогнул, чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Ну, есть у меня ватник… Тебе нужен?

Невнятное ворчание в ответ.

— Да, у меня ватник есть… Хочешь, я дам тебе ватник?

Хозяин молчал, и Богдан не был уверен, что тот его слышит и понимает.

— У тебя палка есть? — опять спросил вдруг хозяин.

— Какая палка?

— У тебя палка есть?

— Да, есть.

И опять Секацкий не поручился бы, что хозяин его слышит и тем более — что понимает сказанное.

— Хозяин, тебя как зовут?

Молчание.

— Меня Богданом кличут, а тебя?

Молчание.

— Тебе нужна палка?

Молчание.

— Ты хочешь крови? — вдруг сказал хозяин.

— Не-ет… Нет, я крови совсем не хочу… Почему ты спрашиваешь про кровь?

Ворчание, невнятные горловые звуки, как издаваемые младенцем, но только очень сильным и большим.

— Я живу в городе, в доме на третьем этаже, — начал рассказывать Богдан, и у него тут же появилось ощущение, что его тут же перестали слушать.

Мужик вдруг вскочил, стал заходить Богдану за спину. Богдан инстинктивно попятился, переступил вонючую скамейку, а хозяин зашел вдруг за печку — в закуток, куда и не заглядывал Богдан. Почему-то было видно, что он сильно раздражен. То ли по резкости движений — шел и дергался, то ли по выражению косматого лица, непонятно. Во всяком случае, он что-то ворчал и бормотал, косноязычно приговаривал, и Богдан все никак не мог понять — говорит он на незнакомом языке или бормочет без слов, только очень уж похоже на слова.

— Хозяин… А, хозяин, пошли пописаем… До ветру пойдем?

Почему-то Богдан счел за лучшее сообщить о своих намерениях. Хозяин не отреагировал, и Секацкий тихо надел сапоги, нащупал за правым голенищем нож. На улице — прохладный ветер, чуть меньше тишины и чуть меньше темноты, чем в избе. Светили звезды, угадывались забор, крыша соседней избы, кроны деревьев. Во всей деревне не светилось ни одно окно. Деревня лежала тихая, освещаемая только звездами и серпиком луны, как затаилась.

Секацкий сделал два шага, не больше, и почувствовал вдруг, что здесь, на улице, опасно. Кто-то стоял за углом дома и ждал. Секацкий не мог сказать, чего ему нужно и даже как он выглядит, но совершенно точно знал, что за углом кто-то стоит, живой и сильный, и что он явился не с добром. Перехватив рукоятку ножа, Секацкий сделал несколько осторожных шагов. Он еще не был уверен, что ему нужно сцепиться с этим, за углом, и громко окликнул:

— Ну, чего стоишь? Я вот сейчас…

Он еще понятия не имел, что он сделает сейчас этому, за углом, и вообще в его ли силах что-то сделать, как вдруг чувство опасности исчезло. Никто не стоял за углом, никто не поджидал в темноте Богдана. Он не знал, куда делся этот ожидающий, но был уверен — его больше нет. На всякий случай Богдан заглянул за угол — там не было никого. Чтобы посмотреть, нет ли следов, было все-таки слишком темно. И ветрено — спичка гасла почти моментально, Богдан не успевал рассмотреть землю.

Ну что, надо идти досыпать? Хозяин по-прежнему ворчал, поскуливал, скребся за печкой. А вот на ближней к выходу лавке что-то неуловимо изменилось. Секацкий не мог бы сказать, в чем состоит перемена, но обостренным чутьем чуял, знал — здесь сейчас не так, как было несколько минут назад, когда он только выходил. За то время, пока он выкурил папиросу, что-то в избе произошло. Взяв нож в зубы, лезвием наружу, Богдан чиркнул спичкой. В застойном воздухе избы огонек горел достаточно, чтобы Богдан Васильевич рассмотрел и на всю жизнь запомнил: на лавке, вытянувшись, как человек, спала огромная медведица. Возле ее левого бока свернулись клубочком два маленьких пушистых медвежонка.

Богдану Васильевичу и самому было странно вспоминать это, но паники он не испытал: наверное, и до того слишком много было в этой деревне чудес и всяких странных происшествий. Спокойно: мало ножа, надо немедленно взять карабин. Он решил: взял оружие, сказал вполголоса:

— Карабин армейского образца… Насквозь пробивает бревно, бьет на четыреста метров. Хорошая штука, полезная.

За печкой замолчали, и Секацкий повторил все это еще раз, так же негромко, разборчиво, и добавил, что против медведя такой карабин — самое первое дело.

За печкой опять завозились, потом мужик тихо прошел к двери, вышел. А Секацкий так и сел спиной к стене, держа карабин на коленях. Он то задремывал, опуская голову на карабин, то вспоминал, кто лежит на лавке в трех метрах от него, резко вскидывался, поводя стволом. Так и сидел, пока предметы не стали чуть виднее (хозяин так и не пришел).

Тогда Богдан тихо-тихо поднялся, надел на плечи рюкзак. Не очень просто идти тихо-тихо, чтоб не шелохнулась половица, неся на плечах полтора пуда образцов плюс всякую необходимую мелочь. Но надо было идти, и Секацкий скользил, будто тень, держа в левой руке сапоги, в правой, наготове, карабин. Что это?! Серело, и не нужно было спички, чтобы различить: на лавке лежала женщина. Да, огромная, да, неуклюжая, но это была женщина в дневном цветастом сарафане, в котором проходила и весь вечер. И дети в белых рубашонках: один свернулся клубочком, другой разбросался справа от маминого бока. Почему-то от этого нового превращения Секацкий особенно напрягся — так, что мгновенно весь вспотел.

Над лесом еще мерцали звезды. Секацкий знал: если они так мерцают, скоро начнут одна за другой гаснуть. И было уже так серо, что можно было различать предметы, сельскую улицу, заборы. Уже на улице — чтобы ничто не могло внезапно ринуться из двери! — Секацкий надел сапоги, поправил поудобнее рюкзак и вчистил за околицу деревни. И как вчистил! Вот он, ручей, вот она, тропка вдоль ручья. Пробирает озноб, как часто после бессонной ночи, ранним, холодным утром Восточной Сибири. От кромки леса, проверив кусты, не выпуская из рук карабина, Секацкий обернулся к деревне. Серые дома лежали мирно, угрюмо, как обычно посеревшие от дождей дома деревенских жителей Сибири. Не светились огоньки, не поднимался нигде дымок. Где-то там его хозяин, не назвавший своего имени, где-то его славный гость, стоящий ночью за углом! Может быть, они как раз для того и рассказали про дорогу, чтобы засесть на ней в засаду?!

Двадцать километров по тропинке Богдан Васильевич шел весь день, а задолго до темноты проломился в самую чащу леса, в бездорожье, в зудящий комарами кустарник. Шел так, чтобы найти его не было никакой возможности, и лег спать, не разжигая костра, поужинав сырым тетеревом — тем самым, принесенным еще с перевала. А с первым же светом назавтра вышел на тропу, через несколько километров шел уже по просеке, где далеко видно в обе стороны, где идти было совсем уже легко. И не прошло двух дней, как просека привела к дороге, дорога — к деревне, самой настоящей деревне. С мычанием скота, лаем собак и любопытными людьми. И все, и путешествие закончилось, потому что до Красноярска Богдан Васильевич Секацкий ехал уже на полуторке.

…..

Из книги Андрея Буровского «Сибирская жуть-7»


*******


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Latrix_Etanobis, nununu, Sfiris, Vannadis, villena, КЮНА, Инара, Локи
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 16 фев 2018, 22:06 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации
Алексей Провоторов

КОСТЯНОЙ





«Говорят, на Бартоломеевой Жиже, под болотом, лежит кость. Лежит и гудит. Старая кость, живая. Кто её в теле носил, умер давно, а она всё никак. Большая, сказывают, через всё болото наискось.

Кто её услышит, спокойно спать не сможет до конца дней, а прислушаться надумает — с ума сойдёт. Блаженный Бартоломей в тех краях поселился, чтобы смирением и кротостью на позор выставить страхи перед костью, и год там отшельничал.

Когда же на следующую весну, как снег потаял, пошли люди навестить его, так он убил их и сожрал, и когда солдаты пришли и зарубили его, то нашли за жилищем его алтарь, а на алтаре кадавра, что он из костей складывал. Кости были человечьи, но складывал он из них подобие звериное. Кадавр был больно страшен, солдаты порушили его и сожгли, вместе с телом блаженного, а сами бежали оттуда».

«Поверия Подесмы»



* * *



Поздняя осень рухнула на лес, придавила. За ночь последние листья облетели, как хлопья ржавчины. Палая листва подёрнулась инеем, бурьян на полянах тоже. Лес стоял мёртвый и окостеневший, бесцветный, как пеплом присыпанный. Тревожно и мерно свистели птицы, утонувшее в пасмурном небе солнце едва светило сквозь ветви. Оно казалось размытым, бесформенным, словно медленно растворялось в густых холодных тучах, подтекая водянистой розоватой кровью.

Он как раз думал о том, мертва ли эта, в красном, или ещё нет, и подбирал в памяти подходящий заговор, когда услышал далёкий, мычащий стон впереди.

— Ынннаааааа…

Звук разлёгся в холодном воздухе, потерялся меж стволов. Как будто дурной гигант шлялся лесом. По спине пошли мурашки. Неблизко, прикинул Лют, но глазом бы увидел, если б не дым, шиповник и густой тёрн. В этих зарослях Лют исцарапал уже всю куртку — к Бартоломеевой Жиже не вела ни одна дорога.

Хоть бы не сам Костяной. Вдруг чего.

Он остановился, не снимая руки с рукояти пистолета, и тут же дёрнулся от чьего-то прикосновения.

Это конь, которого он вёл в поводу, механически сделал ещё шаг, толкнул мордой в плечо и только тогда встал. Не ткнулся мягко, как обычно кони, а упёрся, как в стену. Лют подозревал, что с конём что-то не так. Он или почти слеп, или очень туп.

— Хххххыыыыыннн…

Пока далеко. И вроде бы не движется. Может, просто зверь какой, подумал Лют. Болеет или что. Он отпустил деревянную рукоять, обернулся.

Конь, гнедой, старый, с седой мордой, смотрел куда-то сквозь лес. Поперёк седла лежала девушка, накрытая серым Лютовым плащом. Из-под линялой ткани торчал край алого платья. Лют подошёл и, оглядываясь, поправил плащ так, чтоб красного не было видно, но девушки не коснулся. Голова её свешивалась с седла, рядом с сумой и мечом, притороченным к луке. Белые волосы обгорели, бледные щёки были перемазаны сажей. Она походила на мёртвую. Или и правда умерла, пока они добирались. Он уже не мог отличить.

Лют много чего повидал за свои тридцать лет, но в такие места его занесло первый раз.

Близился вечер, собирался снег. Дым, повисший в ледяном воздухе, вливался в нутро с каждым неглубоким вдохом, душил, ел глаза. От него начала тупо и тошнотворно болеть голова.

Запах был мерзкий, страшноватый: как будто горела где-то там не листва, не дрова, а тряпки, волосы, кости. Отвратительный дух, как на площади после казни. Он много раз видел такое — костёр, сдирающий плоть до костей, бескровная казнь, когда кипящая, варёная в жилах кровь за кровь не считалась.

Лют побаивался идти дальше. Не столько из-за стона, сколько из опасения выйти к пепелищу. Вдруг там не дом Буги, а обугленные брусья. От этих мыслей в руках поселилось какое-то невыносимое, безысходное ощущение, похожее на приступ сырой лихорадки. Больше он не знал куда идти.

Лют выдохнул и двинул вперёд, опасаясь, что конь откажется следовать за ним, но тот шагнул вслед, хоть и запоздало. Это был не Лютов конь, он принадлежал той, что лежала сейчас на его спине. Спешился Лют полчаса назад, когда лес пошёл слишком густой.

Дальние деревья, белые тополя, казались призраками самих себя. Ягоды тёрна синели ярко в этом бесцветном лесу.

Начался уклон, видно, к болоту. Позади, вдобавок к дыму, стал собираться туман, и вскоре мир сузился, утонул во всём этом мареве, оставив лишь Люта, девушку и коня.

— Мыыыыыыхххх… — Тяжело, обморочно, страдальчески.

— В железном лесе, на каменном плесе, — завёл Лют, выставив вперёд мизинец и указательный палец, — на чёрном песке в белом сундуке сидит дева Маева, кто ей доброе слово скажет, того не тронь. — Голос его дрогнул, Лют сглотнул и продолжил:

— Ни меня, ни коня, ни верного друга, я Маеву не лаял, не ругал, и меня чтоб никто не пугал, чур меня, чур меня. — Лют поискал глазами солнце, но легче не стало. Оно, казалось, и вправду кровоточило, в лес медленно сочилась грязно-розовая мгла. Голова кружилась, из раздражённых глаз текли слёзы.

— В железном лесе…

Лют понял, что слышит тихое, хрипящее дыхание где-то впереди. Он хотел вынуть пистолет и понял, что страшится убрать сложенные из пальцев рога. Он привык полагаться на лезвие или пулю, но только если это Костяной, зверина, то что ему до Лютова оружия.

— На каменном плесе…

— На чёрном песке, в проклятущем сундуке. — Это был не его голос, а чей-то ещё, низкий и надтреснутый, и он поперхнулся от ужаса. Короткие волосы встали дыбом.

Тут что-то всхрапнуло прямо в полусотне шагов, порыв ветра отнёс дым, и Лют обнаружил себя на открытом месте. Впереди, в низине, он увидел огороженный частоколом двор и каменный дом с заросшей крышей, но мельком: он смотрел не туда.

Под аркой деревьев, правее, шагах в десяти стояла дебелая старуха, и в закатных сумерках Лют сначала различил лишь силуэт, очертания, подумав с ужасом и облегчением одновременно: дошёл.

— Каждый фетюх с заговором пнётся. Небось и рога вперёд выставил, падло. — Старуха добавила ещё ругательство, и Лют понял, что старое поверье, будто колдуний можно отогнать бранью, врёт.

— Я…

— Хлеб-то принёс? — прогудела она надбитым колоколом.

— Принёс, — ответил Лют. Он знал, с чего надо начинать разговор, когда ищешь такой помощи. Только опыта у него не было.

Она шагнула к нему, и он отступил на такой же шаг.

Лют слышал, как выглядит Буга, которую почитали ведьмой, знал все эти истории. Будто она убила свою мать, выпустила ей кровь при родах. Будто родилась она с длинными чёрными волосами, которые так и не выпали.

Слышал, что при старом царе её топили в реке, а она не тонула, и тогда ей на шею повязали жернов, и руки взяли в колодки. Что рыбы отъели ей лицо, но самую большую она будто поймала зубами за хвост, и та таскала ведьму по реке, пока верёвка на жернове не стёрлась о дно, а колодки не осклизли настолько, что Буга смогла вытащить свои шестипалые руки.

Тогда она выбралась из реки и убила эту рыбу, а её зубы забрала себе и хранила, а когда от старости её собственные высыпались, вставила себе рыбьи.

Может, это была только страшная сказка, но у старухи не оказалось глаз. На изрытом, словно после тяжёлой оспы, лице темнели два провала: веки были открыты, но глазные впадины пустовали. Жёсткие седые ресницы обрамляли их, ниже собрались синюшные морщинистые мешки, в углах век загустела жёлто-розовая сукровица, застекленевшие дорожки её блестели вдоль крыльев носа. Вся левая скула её была голой до кости, нижняя губа считай отсутствовала, комковатая сизая полоска, оставшаяся от неё, не прикрывала полупрозрачных, острых рыбьих зубов и бледных дёсен ущербной, скошенной назад челюсти. Кончик длинного носа, серый и мёртвый, шелушился, в обгрызенных ноздрях виднелись глянцевые красные сосуды. Седые, как дым, с моховой зеленцой волосы она откинула за спину. От старухи пахло псиной, дубовыми листьями и сушёным мясом.

— Что заткнулся? Знал, к кому шёл?

— Держи хлеб. — Лют как мог взял себя в руки, расстегнул суму и отдал холщовый мешок с утренним, мягким ещё караваем ведьме.

Его смущало, что он до сих пор не видел, кто там мычал в дыму. Стон пока прекратился, но во дворе, по ту сторону частокола, кто-то тихо болезненно дышал, Лют мог поклясться.

Пока старуха мяла и нюхала хлеб, как-то набок изгибая шею и тыкаясь в мешок слепым лицом, Лют огляделся.

До двора оставалось рукой подать, даже странно, что он не увидел его раньше. Морок, не иначе, подумал Лют и поёжился.

В глубине круглого, огороженного кривым частоколом пространства, стоял высокий каменный дом под замшелой круглой крышей. Над крыльцом на неё намело землю, там выросло рябиновое деревце, тянулось сломанной рукой к грязному небу. Через пальцы веток прядями тёк дым — серый, густой, он не поднимался вверх, а струился из почерневшей каменной трубы вниз по горбу крыши. Лют никак не мог отвлечься от запаха жжёной кости, к которому примешивался теперь и противный сладкий дух гнили: на частоколе висели черепа, бараньи, кабаньи, конские, но это не были белые чистые кости. Одни замшели, другие покрывала чёрно-зелёная слизь, бурая кровь, запёкшаяся или засохшая.

Наверное, зачем-то так было надо.

— Чем топишь, хозяйка? — спросил Лют, морщась. Его уже мутило от запаха дыма, а осклизающие на колах головы грозили совсем задушить.

Розовато-серое морщинистое нутро давно заживших глазных впадин чуть сжалось, словно Буга сощурилась.

— Всё в ход идёт, — сказала ведьма, смерив его невидящим взглядом пустых пазух. Он видел осевшую на голой скуле изморось.

Лют выдохнул и задержал дыхание. Он боялся, что, если сейчас вдох с запахом дыма потревожит гортань, его стошнит прямо на хозяйкины башмаки.

Он опустил взгляд, чтобы не видеть дыр в её лице, и с удивлением обнаружил, что Буга обута в железные латные сапоги.

— Не жарко?

— Я свои семь пар не сносила, — ровно, но с какой-то тоской ответила ведьма. Лют не стал ничего спрашивать. — Пошли. — Буга махнула иссушённой рукой в перстнях, на которой Лют и вправду увидел шесть пальцев, и посеменила ко двору

— Хлеб-то принимаешь?

— Ещё что есть?

— Обижаешь. В сумах.

— Тогда принимаю. Во дворе поговорим.

Лют пошёл следом, конь опять замешкался. Солнце садилось, короткий закат отгорал торопливо. Проявилась луна. С дыханием выходил пар. Зима стояла совсем близко, казалось, подними голову — увидишь исполинский силуэт, белые косы. Взглянет — замёрзнешь, дунет — заметёт.

Буга отворила массивную, визгливую калитку, и Лют вошёл в ведьмин двор.

— Мыыыыррррр…

Из-под забора, с груды какого-то замшелого тряпья, звякнув цепью, поднялось чёрное существо. В первую секунду Лют принял это за человека, но когда оно шагнуло в его сторону на четвереньках, он понял, что это крупный, ногастый чёрный пёс. Тот помотал головой, просыпаясь, задышал хрипло.

Так это пёс храпел, подумал Лют. Упаси боги.

— Сиди, скотина! — рявкнула ведьма.

Пёс виновато опустил тупую короткую морду, повесил свалявшийся хвост и сел в тряпьё, перевернув пустую, заросшую грязью миску. Лют не стал на него смотреть — он на секунду поймал взгляд, и что-то в этом взгляде ему сильно не понравилось.

Конь даже ухом на пса не повёл.

Буга развернулась к нему.

— За чем пожаловал, людолов?

— Деваха одна дымом надышалась. Вытащить бы. — Лют хотел промолчать, но всё же спросил:

— Как угадала?

— Вас за версту слышно. Одёжа кожаная, дублёная хорошо, чтоб не скрипела, кожа чернёная, по запаху чую. Порох ещё. И страх. Вроде оборужен, а боишься. Знаю я такой запах, и за мной приходили.

— За тобой? — удивился Лют. — На ваших же наши давно не охотятся, закон вышел. Последний ловчий по ведьмам был Барвин, да и тот пропал не упомнишь когда.

— И Барвин, пёс, заходил. Знала я его. А ты кем промышляешь?

— Ворьё ловлю. Татей. Извергов людских.

— Что-то плохо ловишь, Маэв, Изуверка, ещё не всех детей за три года у вас переела? Не слыхала, чтоб её нашли да на кол посадили.

Лют закаменел лицом. Хотел что-то сказать, дёрнул углом рта и смолчал.

— Давай деваху, людолов. Погляжу. — Слепая ведьма усмехнулась.

Лют ослабил верёвки, скинул плащ коню на шею и стащил девушку с красном с седла. Он мог бы поклясться, что она не дышала. И одежда, и кожа её были холодны.

Ведьма подошла, принюхалась.

— Ты знаешь плату.

— Знаю. Плачу не я, платит она.

— А она согласна?

— Она сейчас почитай вещь, а значит, я за неё говорю. — Лют знал, как надо отвечать. Он понимал читать и писать и за жизнь многому научился, работа обязывала. Но с ведьмой говорил впервые, и колдовства раньше никогда не видел, только россказни слыхал. Пробирал страх.

— Её не спросишь. Коли ты ответчик, с тебя помощь.

Лют замялся.

— Не бойся, — сказала ведьма, и ему стало как-то совсем не по себе.

— Всё я сделаю сама. Ты только силой поможешь, и на посылках побудешь. Принести, подержать, разделать мясо.

— Мммясо? — Лют сделал шаг назад. Девушка на руках была неприятно тяжёлой.

— Да не её ж, дурак. Жертва нужна. Ты знаешь, чем платить, нет? — Буга начала злиться. — Не будешь помогать — проваливай!

— Помогу, если надо. Куда я денусь. — Люту не нравилось это обещание, но по-другому выполнить свою работу он не мог. — Я отдаю коня, так? И то, что ты попросишь от неё самой. Кровь, зубы, да?

Буга кивнула, продолжая нюхать воздух.

— Только сразу скажу — не язык, — попросил Лют. — Мне нужно спросить её, и мне нужно, чтоб она ответила, когда я спрошу. Это правда, что… Если её.. вытянуть… То она не сможет врать какое-то время?

— А чего не язык. Пусть напишет, чего тебе надо, — остро осклабилась ведьма.

— Я не знаю, умеет она или как.

— Не бойся, не соврёт. Если Костяной её в лес не уволочит, если она глаза откроет, ещё время будет не вся. Как блажная. Потому и врать не сможет, никто ещё не мог. Потом, конечно, оклемается, но это кто через минуту, а кто через месяц.

Лют кивнул. Он начинал замерзать без движения. Темнело, пошёл редкий снег, ему хотелось торопиться, действовать, только бы убраться отсюда поскорее, хоть среди ночи, хоть когда, хоть с девкой, свободной или в кандалах, хоть без.

— Мне язык и не нужен. Я забрала бы волосы, да чую палёными пахнет. Коротки небось? Я возьму глаз.

— Зачем тебе глаз? — спросил Лют. Хотел сказать ещё, что тут везде палёными волосами несёт, раз она ими, видно, топит, да прикусил язык.

— Вставлю себе и буду видеть хоть полдня. А пока буду видеть — позову себе коз диких, стадо-то моё волки повытаскали в этом году, сарай пустой стоит. Ну да нет уже и тех волков, кончились. — Буга облизнула ошмётки губы, словно вспоминая вкус. — А без глаза не помню я слова, как живого зверя приманивать.

— А если я прочитаю? — простодушно предложил Лют.

— Я те, падло, прочитаю! — прикрикнула ведьма.

— Глаз один?

— Один. Работа как раз на эту плату. Лишнего я не беру.

Буга обошла вокруг него, принюхалась. Руки уже затекли держать холодное тяжёлое тело.

— Дым чую, — сказала ведьма. Лют возвёл очи горе. — Смерть чую, навряд помогу. Конь плохой. Не деваха, давно женщина. И марена. Она в красном, да?

— Да, — ответил Лют. — Так всё плохо?

— Тут, у частокола, не разберу, всё смертью пахнет, да и дымом, — сказала Буга.

Ну да, подумал Лют, наконец-то дошло.

— Пошли в дом. Коня тогда… Управишь. Конь плохой.

— Вроде шёл нормально.

— Шёл, шёл, дошёл. Дальше ему не идти. А ты ступай за мной. Да не вздумай оружие в дом тащить! Чужого железа нельзя. Меч на седле оставь, никому он тут не нужен. А пистоль давай. Гляди-ко, вот в поленницу засуну.

Лют молча согласился. Даже перетерпел ведьмину лапу, пока она вслепую вынимала пистолет. Тот был заряжен, капсюль вставлен, для выстрела оставалось только взвести курок. И спустить его.

— Осторожно, — сказал Лют.

— Обучена, — огрызнулась Буга, засовывая оружие в дрова. Лют вздохнул.

Они вошли в тесные сени, а после — в просторную, но захламлённую комнату. Тепло, с изумлением подумал Лют, тут тепло!

Было темно, только в очаге пылал огонь.

— Клади, — Буга указала на широкий, низкий стол из горбылей срезом вверх. Он был весь в жиру, аж лоснился, янтарно-жёлтый в пламени, по краям грязный. Лют с облегчением положил тело и осмотрелся.

Под высоким потолком проходили круглые брусья балок, маленькие оконца смотрели на две стороны света, каменный очаг занимал четверть комнаты, рядом стоял ещё стол, поменьше и повыше, с неприглядным железным инструментом и стопкой тряпок. На стенах были там и тут набиты полки с глиняными и редко стеклянными бутылями и пузырями; а где было ничем больше не занято — сушилась трава. Над окном висела здоровенная, с человечью, сухая рыбья голова без зубов.

Ведьма разрезала красное платье, не церемонясь. Отрезала полосу от подола длинным, как раз свиней колоть, обоюдоострым ножом. Остальное бросила в огонь. Она ворочала голое тело легко, без усилий, как соломенную куклу. Делала всё споро, как зрячая.

Запахло жжёной тряпкой.

Без одежды девушка казалась старше. По бледной коже ползали блики открытого пламени, во впадинах и под боками плескались чернильные тени. На плече Лют увидел татуировку, перо. Такое ставили, если кто хорошо умел на ножах. У Люта пера не было.

Ведьма сунула Люту охапку свечей.

— Зажги. Расставь где придётся.

Она сняла со стены верёвку, обвязала лентой, отрезанной от платья, концы вправила в жгут, обвила хитрой петлёй девахе вокруг шеи, конец верёвки засунула ей между зубами, сжав пальцами щёки, чтоб открыть рот. Нёбо, успел заметить Лют, было бледным и опухшим, засохшая слюна хрустнула коростой.

Ко второму концу верёвки ведьма привязала ржавый замызганный крюк, перекинула верёвку через балку, словно для казни.

— Вот сейчас проверим, будет толк или нет. Держи её за плечи.

Буга взяла со стола что-то похожее на остро отточенную железную ложку, свободной рукой подняла девушке одно, другое веко, поднесла нос к каждому глазу, понюхала.

Приставила ложку к внешнему краю правого глаза, нажала. Потекла кровь.

— Течёт, — сказала Буга довольно, проведя носом над виском девушки.

Лют взмок.

— Ну она и не дёрнулась, — сказала ведьма, вынимая ложку из раны. Капли упали на стол, оставили дорожку.

— Держи-держи, — велела Буга, увидев, что Лют собирается убрать руки с голых липких плеч. — Сейчас я слова почитаю, а ты пока коня зарежешь. Потом глаз. А сейчас не отпускай, мне палец надо.

Лют закусил губу. Он проливал кровь, приводил людей на казнь, но никогда ещё не видел такого деловитого расчленения живого тела.

Буга же взяла тот самый длинный нож, отвела левый мизинец девушки в сторону и, натянув рукав на ладонь, нажала на лезвие. Влажно хрустнуло, и тело под руками Люта слабо дёрнулось. Потекла, расширяясь лужицей, кровь. Ведьма сунула девичью руку в какую-то тряпку, прямо срезом пальца, даже не замотала. Палец полетел в огонь.

— Чтоб Костяной запах знал, — сказала Буга окаменевшему Люту. — Видишь, дрогнула, тать. Может и вытянем. А на дворе прямо смертью пахло. Надо же.

Лют промолчал.

— Теперь ступай коня резать. У двери висит тряпка, постели ему под брюхо. Отведи его в лес за избу, прямо за вон то окно. — Ведьма указала длинным корявым пальцем. — Там камень. Поставишь его на камень, кинешь тряпку. Горло перережешь. Как упадёт, выпустишь кишки на тряпку. Мяса нарежешь с коня хорошего, кости только не трожь, мясо тоже к требухе бросишь, тряпку узлом завяжешь. Сумеешь?

— На козу охотился.

— Стукнешь в окно, я тебе веревку выкину, мешок этот с требухой на крюк нацепишь, а коня так и брось. Возвращайся тогда да будешь эту держать, пока я глаз достану. А тогда как раз и Костяной придёт. Можно его из костей собрать, да зачем, когда целый конь есть, со шкурой даже. Его тело пусть и берёт.

Лют выдохнул, с каким-то щелчком вдохнул. Вон оно как.

Подошёл к двери, взял тряпку.

— Эту? — спросил в спину Буге, которая высунула голову в окно, в тёмный лес. Солнце село, чащу затопили синие сумерки.

Ведьма обернулась через плечо, тусклый свет залёг в морщинах, и её лицо стало похоже на древний камень, лик неизвестного каменного светила, чужой луны.

Лют сглотнул и, скинув ледяной крюк, вывалился на крыльцо.

Дым стелился низом, заливал двор, густой, комковатый, как какая-то белая жижа, драконова блевотина с запахом сгоревших костей и сырых испарений.

Было холодно, и после жирной избяной духоты Лют всё-таки почувствовал облегчение.

Он отправился к коню, выбравшись из-под стекавшего с крыши дымного водопада. Тот, оказалось, стоял где оставили, не шевелясь. От этого стало как-то жутко.

Поднялся ветер, в лесу стоял шорох и стук, драное покрывало облаков сползало с луны, какой-то выпуклой, объёмной сквозь дым. Она походила на стеклянный фонарь, и казалась нереально маленькой и близкой. У Люта кружилась голова, и ему казалось, что луна падает. Он опасливо косился на неё.

А может, это земля подрагивала, от гула древних, глубинных костей.

Люту вдруг представилось, что у земли тоже может быть скелет, титанические кости и бездонная красная плоть, океаны крови в подземных руслах под ногами, и его и впрямь чуть не стошнило.

Страшный пёс забился в свою косую конуру, лапы его торчали из густой чёрной тени на лунный свет и мелко дрожали. Он тяжело, хрипло дышал в темноте, в положении лап всё время угадывались линии скрещенных руки и ног, и так просто было представить себе в этой синей тьме черты искажённого человеческого лица.

Луна и дым шутили дурные шутки. Запах разложения ощутимо усилился, когда Лют подошёл к коню.

Меч висел у седла, как и прежде. Но Лют, протянув к нему руку, оторопел.

В свете луны конь казался страшным. Губы его обвисли, зрачки не расширились, как полагалось ночью, и оставались неподвижными. На шкуре появились пятна. На застывшей морде отпечатался костенелый столбнячный оскал.

Конь был мёртв. Это не мешало ему стоять, но он был мёртв, и, как вдруг понял Лют, мёртв уже давно, с самого утра.

Он наклонился, и, дрожа, заглянул под брюхо.

Проникающая рана там, где печёнка. Такое он умел отличать.

Шёпотом скуля заговор, Лют бросился в дом обратно.

Буга обернулась к нему, тень её двинулась на стене, и Люту показалось, что чёрный силуэт отстал на секунду.

Блики прошлись по кости скулы, железным швам под челюстью. Нос, казалось, ещё удлинился.

Мокро чавкнули дёсны, блеснули в темноте игольчатые зубы давно мёртвой рыбы.

Всё здесь мертво, а жива ли сама Буга, подумал затравленно Лют. Ночь душила его, это место душило. Казалось, стопами он чувствовал слабую, неразличимую дрожь под полом.

— Конь… конь… он…

— Убежал?

— Он мёртвый. Он стоит на ногах, но, по-моему, он мёртвый уже давно. Он мёртвый сюда шёл, — чувствуя слабость под языком и дикую тошноту, выдохнул наконец Лют. Колени его подгибались, руки сделались ватными.

Ведьма заворчала. Потом взяла верёвку, перевернула тело девушки на живот и связала ей руки за спиной. Потом так же — ноги. Лют стоял, его била дрожь. С ним случалось разное, и сам он всякое творил, но то были понятные, человеческие вещи, будь то охота, погоня, драка или казнь. А сейчас другое, нелюдское, страшное давило его, навалившись на плечи, на голову.

— Погоди, людолов… — Буга подошла ближе, накрыв его тенью. Люту показалось, что тень ледяная.

— Она одета в красное, а в красном казнят убийц или отравителей. Она задохнулась в дыму. Не на пожаре. Ты с казни её увёз, прежде, чем она сгорела, так?

— Так, — беззвучно шепнул Лют.

— А коня, чтоб служил и после смерти, я знаю только у одной хозяйки. Это изуверка Маэв. Ты чего мне сразу не сказал?..

Низкий голос ведьмы перерос в угрожающий рык, Лют вдруг заметил, что в шестипалой лапе ведьма держит тот самый свинокол.

— Если б я знал про коня, — Ответил Лют сбивчиво. — Я откуда знал. Я искал Маэв, раз знаешь её, знаешь за что. Детей убивать и есть, и девок, и парней молодых, это даже не всякая ведьма будет, ты-то не станешь?..

Буга мёртво промолчала. Лют потерял последнюю уверенность в своих словах, но продолжал:

— А я не был уверен, что она это. Думал, Костяной вытянет, и спрошу. Я её выследил, почти наверняка. В Доре её поймали, под именем Слоан, на воровстве. И всё бы ничего, но убила она стражника, когда её вязали. Сама знаешь, она мало того что изверг, так дурная и дюжая. Говорят, отец её не человек.

— И без тебя слыхала, с кем её мать путалась. Ну?

— Её почти сожгли, когда я её нашёл. Коня загнал, так спешил, когда услышал, что похожую деваху в Доре жечь собрались. Ну я царский ловчий, кто мне откажет в такой глуши, Дор считай деревня. Забрал её, конь её сам привязался, он за углом просто стоял. — Лют проглотил липкую слюну и продолжал:

— Теперь думаю, подробностей-то я не знаю, может она на коне пыталась бежать, его стража и свалила. А он за хозяйкой пришёл. Не знаю, как всё было, только он точно мёртвый. А ты откуда знаешь, что у Маэв конь так заговорен?

— Я заговаривала.

— А… — Лют растерялся. — Я думал ты как-то с ней не ладишь?

— Мне до ваших людских распрей ничего. Только вот за Маэв и отец её может заявиться, если её обидим. Тут, на болотах, мёртвые кости спокойно не лежат.

— Мне так же всё равно до ваших нелюдских. Ты обещала, ты делай.

— А на кой тебе её вытягивать-то, людолов, коли её казнить хотели? Разница-то, под каким именем? Я тебе точно говорю, конь её, она это. Белобрысая ж?

Лют вздохнул.

— Да. Я б оставил её гореть, но... Два года назад в Мохаер она зашла на крайнюю улочку, попросилась в дом, попить воды. Дома была только нянька и две девочки, четырёх лет и семи. Няньку потом нашли, без ступней и ладоней, кровью изошла. Косточки дитячьи нашли прямо там, в очаге. Но только от одной косточки, понимаешь?

Голос Люта дрожал, но слёз не было. Он никогда ещё не плакал с тех пор, как кончилось детство.

— Вторую не нашли никогда. Говорят, в тот день их видели вдвоём на тракте, а потом видели бродяг, шедших из Тирки в Белолес. У них была похожая девочка.

Это были дочки моего друга. И я хочу знать, где вторая. Может, она продала её бродягам. Может, малая сбежала. Тела никогда не нашли. Я хочу спросить её. Ты же не можешь задать вопрос мёртвой?

— Никак.

— Тогда вытяни её.

— Ладно. Придётся мне уплаты с неё не брать, палец посчитаю и хорош. И то раз обещала да начала, да кусок взяла. Провались ты, падло людолов.

Лют промолчал.

— А дальше ты с ней как?

— По закону надо будет казнить на площади. Но там посмотрим. Что скажет.

— Лады. Ступай делай как я сказала, мёртвый он, живой, кости в нём, шкура сверху. Если Костяной мёртвой кониной побрезгует, тогда глядеть будем. Чтоб ты неладен был, впутал меня.

Лют снова вышел на двор. Совсем стемнело, злая луна смотрела в упор.

Он подошёл к коню, протянул дрожащую руку и взял меч. Потом расседлал его, отставил сумки с едой для ведьмы в сторону. Перепоясался, подобрал тряпку, взял недвижного, как статуя, коня за повод и повёл вокруг дома. В темноте он старался не оборачиваться. Конь шагал за ним.

Из окна почти не падал свет, луна закатилась за драные тучи, но плоский белый камень Лют нашёл без труда.

Шорох и стук в лесу сделался громче. Лют, непрестанно оборачиваясь, поставил коня на камень, расстелил липкую смрадную тряпку, и понял, что, если просто перережет коню горло, то ничего, наверное, не случится.

Тот стоял, безучастный. Люту внезапно стало дико жаль его. Он со всхлипом втянул воздух, вынул меч и размашистой дугой опустил лезвие коню на шею. Чавкнуло мясо, конь без звука рухнул на колени, и Лют, закричав, в несколько лихорадочных ударов отрубил ему голову.

Крови не было. Она, видно, давно свернулась.

Туша завалилась на бок, и, зажимая рот рукой, Лют разрезал дважды мёртвому коню брюхо. Хорошо, было темно, он видел только мокрые блики. Невыносимо смердящее нутро вывалилось, где на тряпку, где мимо, и Лют понял, что сначала надо было нарезать мяса, потом уже вынимать кишки.

Он закатал рукава и взялся за нож, стараясь не думать, в чём таком холодном и липком лазят его руки, за что тянут, что, неподатливое, тягучее, сальное, режут.

Потом он откатился в сторону, и его всё-таки вырвало. Он утёрся рукавом, не выпуская ножа, вернулся к туше. Ему показалось, что безголовый конь легко двинул ногой. Задыхаясь от ужаса, то горячего, то ледяного, Лют, моля, чтобы этот кошмар никогда, никогда, никогда не повторился, отрезал куски мяса с бедра и бросал к кишкам. Они влажно шлёпались, Лют сплёвывал кислую слюну после каждого такого звука — не мог глотать.

Потом он вытянул края тряпки из-под тяжёлого коня, затянул завязки. Несло невыносимо, Лют не знал, какое создание согласится это жрать. Нож кое-как вытер, а меч с омерзением выбросил в лес. Не стоило, но этим оружием он уже ничего не смог бы сделать.

Стукнул в окно. Высунулась Буга, повела носом.

— Ну и дух. Всё заблевал, ещё железом насорил, падло. Ну цепляй крюк да иди сюда, я читать буду, давай оттудова, пока Костяной в коня не вошёл.

Лют не помнил, как вернулся. Долго полоскал руки в лохани с ледяной водой, на которую ведьма кивнула, но отмыться так и не смог — от задубевших пальцев в белом жирном налёте несло смертью. Почему в жаркой избе вода была ледяной, он даже не думал.

Ведьма глухо бубнила. Лют слышал, что она говорит, но понимал мало.

— …Нетрог сидит на звезде Торб, Сторог сидит на звезде Анамнель, Красный да Чёрный вьются вокруг звезды Полора, но она гаснет или погасла уже. Железная Голова сидел на звезде Земле, пока не пал…

Лют сел на пол и просто ждал. Он впал в пустой дремотный ступор. Голова раскалывалась, Буга гудела, пол вибрировал, кто-то влажно ходил в лесу за окном, порыкивал, шуршал листьями. Лют вдыхал и выдыхал, закрыв глаза.

— Людолов!

Лют дёрнулся, как от пощёчины, мутным невидящим взглядом посмотрел в пустые глазницы ведьмы. Ну что ещё от него надо, он ведь всё уже сделал.

— Не берёт Костяной мясо, злится. Сам мертвечина, а мертвечину не жрёт.

— Так что? — тупо спросил Лют. Он уже отчаялся дождаться не то что утра, хоть какого-то результата.

— Кажись, придётся пса. Жаль, я долго его … Растила. — Буга замолчала и смерила Люта дырявым взглядом. — Найду себе нового. Позлее. А этот скорей дурной.

Люту всё меньше хотелось знать историю пса. Дикий соблазн сбежать вполз в душу.

— Подзови его и заруби. Я тебе сухарь дам вот. Ну ему.

Лют замотал головой. Замычал. Убийство огромного, грязного, но какого-то жалкого пса совсем не казалось похожим на охоту. А при мысли о том, что ему снова предстоит копаться в кишках, его едва не вывернуло ещё раз, хотя он ощущал себя пустым и выжатым.

— Ты сказался помощником, лудина, ты ступай! У тебя ручищи и так в крови!

Отчаяние охватило Люта и сдавило, как беспомощного червя.

А если он откажется помогать ведьме, она будет вправе сделать с ним что угодно, и никакие рога, никакой заговор не спасёт.

— Слушай. Буга. Можно я возьму свой пистолет.

Лют даже не добавил вопросительных интонаций. Не мог.

Линялые брови ведьмы пошли вверх, глазницы округлились, что-то там с влажным коротким шорохом разлиплось. Люта аж передёрнуло.

— Грязная смерть… Ну бери. Свинец?

— Свинец.

— Сойдёт. — Ведьма сунула Люту замусоленный дубовый сухарь.

— Как его зовут? Как подманить-то?

— Барвин. Если он ещё помнит.

Лют не стал переспрашивать, правда ли это, просто вывалился во двор.

Погода стонала, дым всё так же жался к земле, только теперь сквозняками меж кольев забора его растянуло нитями, прядями, словно Зима чесала свой локон о частокол. Редкий снег летал беспорядочно. В щелях забора ветер выл, как безмозглая зверина. А может, и не ветер. Втягивая голову в кожаный ворот куртки, Лют спустился с крыльца и вытянул из поленницы пистолет, снова косясь на луну. Её разгневанное, мутное око мигало в разрывах облаков.

— …Барвин… — позвал Лют дрожащим голосом. — Барвин, Барвин!..

Сухарь крошился, крошки липли к рукам, кололи между пальцами, льняная рубаха под курткой пристала к телу, глотку саднило, воспалённые глаза ворочались со скрипом, а язык распух. Лют начинал терять ощущение себя. Когда-то в отрочестве, лет пятнадцать назад, он переболел лихорадкой, и в самую тяжёлую ночь ему от заката до рассвета казалось, что он должен закрыть дверь в избу, а он никак не мог, то двери не оказывалось, то её кто-то открывал всё время с той стороны, потом он сам стал дверью и до утра промучился, потрясённый невозможностью приложить усилие к самому себе. Утром проснулся мокрый, как мышь, но пошёл на поправку. Глаза его с тех пор поменяли цвет с карего на травянисто-жёлтый, а ощущение невыносимого, ломотного, едва ли не потустороннего бреда он запомнил на всю жизнь.

Вот теперь оно возвращалось.

— Барвин!.. — Горло пересохло, голос сипел. Лют никак не мог сглотнуть, слюна кончилась.

Существо вылезло из дырявой косой хибары, и, виляя опущенным хвостом, поползло к Люту. Лют, повинуясь порыву, присел.

Огромный жуткий пёс подползал всё ближе, едва ли не на брюхе. Лют заметил, что, если смотреть в сторону, то легко принять пса за худого, измождённого мужика: краем глаза движения казались людскими.

Барвин подполз к Люту и положил уроливую, короткомордую голову тому на колени.

Лют посмотрел ему в глаза и не увидел там ничего, кроме загнанной, забитой тоски. Тут он понял, что не так было с псом.

Глаза у него на морде был человеческие.

— Ты же знаешь, что это? — онемелыми губами, невнятно, как в кошмаре, промычал Лют, поднимая пистолет.

Барвин поднял голову и согласно качнул ею.

Лют прижал дуло к виску пса, прикрыл веки, успев, однако, прочесть в зрачках воспалённых глаз облегчение.

И нажал на спуск.

Осечки не было.

Только потом он взял нож. Стараясь просто отключиться от всего. Оно не стоило никаких денег, никакой платы ловчего, но уговор с ведьмой не оставлял ему выбора, да и долг дружбы тоже.

Больше я не буду, думал Лют. Я ничего больше не буду. Я куплю мельницу на берегу озера, на лугу, подальше от леса. Заведу селезней. Просто чтобы глядеть, как они плавают. Встречу девушку. И мне ничего больше не будет нужно. Никогда. Я сломаю пистолет, расплавлю меч, сожгу дорожную одежду и никогда не буду больше ходить в лес. Не буду пытаться никому помочь и никого спасти. И никакого колдовства. Даже гадания на картах. Никогда. Ничего. Только бы выбраться отсюда. Увидеть утро без дыма, без ветвей над головой, без крови на руках.

Лют выскреб ножом нутро и принялся разрубать рёбра.

Он свежевал Барвина, грея руки в крови, и бросал мясо в свою кожаную одёжу — прихватить что-нибудь в доме он забыл, а сил возвращаться не было.

Потом он как-то встал, бросив нож у изрезанного тела, глянул на отражение луны в крови, связал куртку узлом и вернулся в дом.

Молча отдал свёрток старухе, и та занялась им и крюком. Лют стоял столбом, он даже на пол был не в силах сесть. С рук капало.

Наконец что-то произошло, зачавкало за окном. Лют мотнул головой. Может, хоть что-то кончится в этой ночи. Или ему ещё кого-то надо будет убивать?..

Я ещё не дошёл до края, подумал Лют. Много ли осталось?

Верёвка натянулась, поползла, зашуршала по скверно ошкуренной балке. Стало холодно, в окно потянул сквозняк с запахом гнили, горечи, мускуса. На распахнутых стёклах проявились узоры, все как один похожие на закрученные рога. Сжались в испуге свечи, огонь в печи угас, только жар бегал по углям, туманясь белым пеплом.

— Держи огонь! — рявкнула Буга. — Хоть бы одну свечу!

Свечи в ответ начали гаснуть, исходя дымками.

Лют схватил огниво ледяными липкими пальцами, ударил. Раз, другой, третий, четвёртый. Свеча занялась неохотно, задымила, но огонь удержала. Лют поджёг от неё ещё одну, и ещё, первая тем временем погасла.

В окно полетел снег. Донёсся низкий дрожащий рык и шорох шагов. Тяжёлых, широких.

Тело девушки со связанными за спиной руками начало подниматься, петля сжалась вокруг шеи, натянулась уходящая в окно верёвка.

— Теперь, если он её через балку перетянет да в лес унесёт, значит погибла она. А если не осилит, значит, только погибель её на себя заберёт, а тело нам оставит, а тело без гибели живое.

Лют молчал.

Голые ступни оторвались от липкого стола с коротким мерзким звуком. Нагая девушка в петле под потолком выглядела едва ли не жутче всего, что Лют за сегодня видел. Голова её свесилась на бок, язык вывалился из открытого рта, но конец верёвки ещё держался между зубами. Лют увидел, как по языку потёк дым, поднимаясь к потолку. Снег перестал влетать в избу, затхлым дохнуло в спину: течение воздуха поменялось. Свечи мигнули. Облако дыма, колеблемое сквозняком, вытянулось в окно. Лют заметил влажные блики, двинувшиеся в лесной темноте, и поспешно отвёл глаза.

Тут погасли свечи, верёвка оборвалась, девушка упала на стол с глухим шлепком, а из очага выметнуло пламя, осветив всё ярким жёлто-оранжевым светом, и опало. В секунды вспышки Лют заметил в окне силуэт и похолодел до мозга костей. Он всё ж увидел того, кто тянул верёвку.

Воцарилась темнота. Хрупнуло за окном. Ещё. Ближе. Лют лихорадочно чиркнул огнивом.

— Зажги свечу. — Сухо и хрипло сказала Буга, и на последнем слоге голос её едва не взвился. — Свечу!

Что-то задело ставень, звякнуло стёклышко, влажно и медленно шурхнуло по подоконнику.

Искры освещали, казалось, только сами себя. В избе резко похолодало, будто и не было натоплено.

Наконец искра упала на фитиль, и свеча занялась бессильным, прозрачным огоньком.

Буга резко захлопнула ставни и заперла на железный крюк. Запахнула окно грязной шторкой. Узор на окне уже таял, что там за ним — видно не было. И хорошо, подумал Лют.

— Не ест он, — сказала ведьма. — Конину не берёт, да и псину выплюнул. Потянуть потянул, а жрать не стал.

Лют едва ли не отмахнулся. Он зажёг ещё несколько свечей; в печи тем временем оживал притихший было жар, с новой силой потрескивая дровами.

Теперь, при свете, Лют мог рассмотреть девушку.

Та лежала как упала. На спине, с руками за спиной. Но рот её был открыт, и она дышала. Рёбра ходили под грязной кожей.

— Дышит, дышит, хорош пялиться, — сказала Буга, орудуя кочергой в очаге.

Что-то потёрлось о стену дома. Снова звякнуло стекло.

— Зверь не уходит, — сказала Буга. — Плохо. Мясо ему не понравилось. Конь сдохший, а пёс паршивый. Спрашивай да отдадим её ему, провались она пропадом. Диковинно это — Зверя кормить тем, кого вытягивал, ну да и ладно. Пусть отец её с Костяного спрашивает, коли спросить может.

На губах девушки осел пепел, молодое лицо казалось безмятежным, рана возле глаза кровоточила широкой полосой. В густеющей крови плавали блики вновь ожившего пламени.

— А раз мы её на поживу, то глаз я всё ж заберу, — сказала старуха.

— Маэв, — позвал Лют.

Девушка открыла глаза. Ярко-оранжевые.

— Ты — Маэв? — спросил Лют дрогнувшим голосом.

— Где мои щипцы? — невпопад спросила вдруг Буга. — Здесь были щипцы.

— Вот они — ответила вдруг Маэв сипло, садясь одним плавным движением. Руки её оказались развязаны, и с размаху она всадила разогнутые длинные щипцы Буге в глазницы, проткнув мозги. Железо вошло с чавкающим хрустом и глухо ткнулось в кость.

Старая ведьма успела поднять руку, и всё. Маэв оттолкнула её связанными ногами в бедро, и убитая Буга упала, растянувшись в рост. Волосы её угодили в очаг и занялись мгновенно, за ними — засаленная одежда.

Лют рванулся вперёд, но Маэв уже взяла со стола нож, полоснула по верёвке на лодыжках и соскочила на пол.

Лют вытащил пистолет, надеясь, что изуверка не поймёт, что он не заряжен.

— Капсюля нет, — просипела та, нагнув обгорелую голову. Кровь из пореза разлинеила ей щёку и шею, скопилась над ключицей. В тёмно-красном плавали огненные блики.

Лют перехватил пистолет за ствол, Маэв сделала выпад ножом, И Лют отступил к двери.

Что-то тяжело прижалось снаружи к стене, зашуршало. Задрожали от низкого рычания свечи. Комната быстро заполнялась удушливым дымом. Лют сделал ещё шаг назад, парировал рукоятью прыткий удар ножа, выбросил левую руку, метя под дыхало. Маэв махнула лезвием, раскроив запястье. Лют ударился спиной о дверь, и в тот же момент массивное тело долбануло в доски с той стороны. Леденящий рык раздался в двух дюймах за спиной.

Лют на секунду потерялся в дыму и неверном свете, и не успел увидеть кулак Маэв, вынырнувший снизу. Она ударила его как мужчина, костяшками в подбородок, голова стукнулась о доски. Боль обожгла вооруженную руку, пистолет вырвало из пальцев, и его же рукоять опустилась на ключицу, ломая кость. Хрупнуло, Лют закричал и осел, тщетно пытаясь отмахнуться ногами.

Из дыма выплыло искажённое радостным оскалом лицо Маэв. Оранжевые глаза пылали. Лезвие прижалось к шее, выпуская кровь.

— Ты сумасшедшая, — сказал Лют, задыхаясь. — Но скажи мне. Просто скажи, в Мохаер, две девочки с нянькой, это же была ты?

— Ты думаешь я помню? — сипло спросила она, продолжая улыбаться.

Вот так. Лют о таком даже не думал. Он мог предположить, что она будет отпираться или наоборот, рассказывать подробности, насмехаясь, но так…

Лют заплакал.

Она взяла его за подбородок свободной рукой, не отводя ножа от шеи, и ударила затылком о дверь. Раз, другой. Он не смог поднять левую руку, а правая оказалась совсем уж слаба. Безразличным взглядом, каким-то краем разума чувствуя, что угорает в дыму, Лют посмотрел вниз и увидел, что сидит в луже крови. Большой луже. Наверное, нож задел вены.

Дверь отворилась, и Лют, потеряв опору, упал на спину, на крыльцо. Его сволокли по ступеням.

— Ого какой, — донёсся до него заинтересованный возглас Маэв. — Я так понимаю, пока ты не пожрёшь, меня не пропустишь?

Лют лежал на спине, снег падал на лицо, такой приятный, холодный. Наконец-то не пахло дымом, всё утонуло в железном запахе крови и ещё чего-то.

В поле зрения вплыла морда, и Лют поразился, насколько зверь велик. Он занял тело коня целиком, раздул его, шкура лопнула, натянувшись на выросших костях. Голые рёбра покрывала стеклянная розовая слизь, разросшиеся позвонки складывали могучую, перевитую чёрными лентами шею, лошадиная голова расщепилась на тонкие лучины костей, образовав словно венец клыков. Нижняя челюсть разошлась надвое, как жвала. В окровавленных зубах застряла шерсть.

Уродливое тяжёлое копыто наступило Люту на живот, и он закричал, слабо, бессильно.

— Ну ешь, ешь, — сказала Маэв где-то за краем видимого мира. — Потом поедем кататься.



************


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Lamborghini, Latrix_Etanobis, nununu, Sfiris, Vannadis, villena, Инара, Локи
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 17 фев 2018, 17:38 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации





Фантомная боль





Окрашенный в серые тона небосвод давил на маленькую деревушку и вызывал у Фёдора тяжёлое чувство – с одной стороны, для мещёрского края это вполне обычная погода, с другой – слишком уж он отвык от дома за эти годы. В последнее время над его головой сияло палящее среднеазиатское солнце, а под ногами тысячами янтарных оттенков переливались обжигающие горные пески. Месяц назад, в одном из боёв, Фёдор лишился обеих ног и был отправлен домой. Прямой автобус до его деревни ходит крайне редко, но другого варианта не было, поэтому он остался у остановки. Благо мир не без добрых людей – первая проезжавшая мимо машина остановилась, завидев инвалида, и водитель предложил Фёдору свою помощь. Попутчик, теперь уже бывшего солдата, говорил всю дорогу без умолку о каких-то мелочах, а молодой калека молча смотрел в окно, прислонившись лбом к стеклу и лишь изредка поддакивал собеседнику.

На втором часу пути Фёдор встрепенулся, и на его уставшем лице впервые за этот месяц появилась едва уловимая улыбка:

– Вот он! – пробасил парень, ткнув пальцем в ту часть лобового стекла, за которой он увидел старый деревянный домик.

– Ты что, правда здесь живёшь? – удивлённо спросил водитель, останавливая машину.

– Да, а что?

– Да нет… просто…

Водитель вышел из машины, вытащил из багажника инвалидное кресло и помог Фёдору выбраться наружу.

– Может, я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, конечно, но не надо. Вы итак мне сильно подсобили!

– Слушай, а здесь есть, кому о тебе позаботиться?

– Ага, мамка с батей.

– Ну, смотри сам, как знаешь – настороженно произнёс незнакомец.

– Огромное спасибо Вам! – натяжно улыбнувшись, сказал Фёдор.

– Всего доброго!

– И Вам.

Дверь попутки громко захлопнулась, на всю округу раздался рёв заведённого мотора, и через несколько секунд, прикованный к инвалидному креслу, Фёдор остался один у порога своего дома среди взмывших в воздух клубов дорожной пыли.

Фёдор откашлялся и, когда пыль осела, окинул жильё быстрым взглядом. За эти годы оно будто бы и не изменилось: всё те же старые оконные рамы, всё тот же зелёный окрас стен и свеженастланный рубероид на крыше, всё та же слегка покосившаяся деревянная изгородь вокруг. Фёдору в какой-то миг показалось, что он и вовсе не покидал отчий дом. Набрав в лёгкие побольше воздуха и с чувством выдохнув, он открыл калитку и приблизился к входной двери. Стоя на пороге своей старой новой жизни, Фёдор уже представлял себе слёзы родителей и то горе, которое нахлынет на них, когда они увидят, во что превратился их единственный сын. На несколько секунд он застыл у входа, погрузившись в тяжёлые раздумья, но затем быстро прогнал от себя все лишние мысли и отворил дверь. Проехав по окутанной сумраком пустой прихожей, Федя очутился в просторной комнате. Никого дома не было.

«Видать, к Орловым в гости ушли – подумал солдат – мои часто с ними болтают; порой до ночи у них засиживаются». От одной мысли об этом сердце его сжалось в комок, и по щеке пробежала кристально чистая слеза. Фёдор не мог поверить, что всё кончено, что война для него уже позади. За последнее время он отвык мыслить гражданскими категориями – мирная жизнь, какая она есть, со всем её великолепием, растаяла на глазах и даже теперь, когда он вернулся домой и увидел, что всё осталось на своих местах, он не мог поверить в это. Слишком уж другой была та реальность, в которой его цепкой хваткой удерживала судьба последние несколько лет. Слишком тёмной, жестокой и беспощадной.

Немного поразмыслив, Фёдор решил остаться дома и дождаться возвращения родителей. Орловы жили неподалёку отсюда, но за сегодняшний день он уже порядком вымотался – от бесконечного кручения колёс инвалидного кресла руки бедолаги сильно болели, ладони покрылись грубыми мозолями. Выжатый, как лимон, Фёдор добрался до кушетки и прилёг отдохнуть. Окидывая комнату взглядом, он поймал себя на мысли о том, что весь интерьер комнаты остался нетронутым. Словно его всё это время ждали. В любой день. В любой момент. В мире, где всё и вся кардинально поменялось, осознание этого факта грело ему душу как ничто другое. Погруженный в эти приятные думы, солдат сомкнул веки и погрузился в глубокий беспробудный сон.

Кушетка, на которой спал Фёдор, располагалась на солнечной стороне комнаты, прямо под окном. Именно поэтому он проснулся как только элегантные тёплые лучи небывало яркого светила коснулись его век. Пару раз калека вскакивал в холодном поту с криками посреди ночи – худшая часть прошлого навещала его в череде непрерывных кошмаров. Но последнее сновидение было мирным, не несло в себе никакого смысла и наконец-то дало ему хоть немного отдохнуть и набраться сил.

Лениво потягиваясь и щуря глаза, Фёдор пролежал ещё около десяти минут, затем сел и оделся. Несколько секунд он с досадой смотрел на то, что осталось от его ног. Некогда высоченный, видный парень крепкого телосложения превратился в беспомощного инвалида. Одному Богу известно, сколько ещё мог думать об этом Фёдор, если бы не внезапно донёсшийся до него стойкий запах гари.

«Что-то горит» – пронеслось в его голове. Он быстро залез в своё кресло и осмотрел каждый угол комнаты. Так и не найдя источник запаха, солдат выбрался на улицу и осмотрел весь дом вместе с участком – снова ничего.

– Наверное, кто-то листья жжёт – прошептал он себе под нос, постепенно успокаиваясь. В их деревне половина построек была из дерева, а по сему, и пожаров здесь опасались всегда. Но, благо, в этот раз опасности не было.

Возвращаясь домой, Фёдор заметил, что почтовом ящике что-то есть. Приподняв крышку, он увидел, что это было письмо. В графе «получатель» было указано: «Фёдор Гордеев». Обратного адреса не было. Федя сунул конверт подмышку и вернулся в комнату. Сидя перед письменным столом, он направил конверт на свет и аккуратно отрезал верхушку. Достав письмо, и едва успев его развернуть, солдат сразу узнал витьеватый почерк своего отца. Жадно впившись глазами в начирканный на двойном тетрадном листке текст, он быстро прочитал послание. Это действительно были его родители. В письме было сказано, что они уехали в Воронеж по делам; там, в скором времени, узнали, что их сын должен со дня на день вернуться. В конце письма родители писали, что приедут 15 февраля. Естественно, они писали о том, как сильно скучают по нему и рады, что их сын вернулся.

Дочитав письмо, Федя перечитал его снова, в этот раз уже не спеша, размеренно, вчитываясь в каждую строчку. Послание показалось солдату более чем странным. Какие дела в Воронеже? Откуда они узнали о моём возвращении? Почему не оставили номер телефона, на который им можно позвонить? Помимо всего этого, после прочтения создавалось ощущение, что они не знают, о причине, по которой их сын вернулся. И почему графа «отправитель» пустует? Странно, что и говорить!

Вдруг, Фёдор услышал резвый детский смех, разносившийся по улице. Подобравшись к окну, он увидел двух мальчуганов. Они показывали пальцами в сторону дома и весело хохотали, но завидев в окне хозяина, быстро побежали вдоль дороги по направлению к лугам. Наблюдая за веселившимися мальчишками, Фёдор вспомнил как когда-то он точно так же, беззаботно бегал по улице со своим лучшим другом Стёпкой и радовался каждому мгновению, которое дарил им этот мир. Тогда казалось, что так будет всегда…

Степан воевал вместе с ним. Случайность это или благосклонность судьбы, так или иначе, они попали в одну роту. В отличие от своего друга, Степан вернулся домой на год раньше.

«Надо бы его увидеть, – подумал Фёдор – да, пожалуй, этим я и займусь!» Порыскав на кухне, он нашёл кое-что съестное, приготовил себе яичницу и сварил картошки. Плотно пообедав, Фёдор накинул ветровку и выбрался наружу. Проколесив половину деревни, осматриваясь по сторонам, солдат поймал себя на мысли, что за последнее время здесь появилось много новых домов, некоторые из которых были даже кирпичными. Однако в целом, это была всё та же завораживающая и столь приятная его сердцу глушь, нежившаяся в крепких объятиях угрюмой осени.

Примерно через пол часа Фёдор добрался до чёрной, как смола, железной ограды, отворил калитку и, шурша опавшей бронзовой листвой, ярким одеялом лежавшим на холодной земле, очутился на обширном участке. Пробираясь по узким тропинкам вглубь, калека нервно размышлял о том, что же именно он скажет своему другу, которого, казалось, он не видел уже целую вечность. На ум ничего не приходило и Фёдор начал уже немного нервничать, как вдруг завидел Стёпу неподалёку от себя. Подъехав к нему как можно ближе, Гордеев уставился на мрачное мраморное надгробие.

Год назад Степана не стало. Их рота вторглась в один из местных кишлаков с целью захватить и допросить Абдулу Рахима Рафи – главнокомандующего местным взводом. Военных в селе было мало, поэтому операция обещала быть лёгкой прогулкой. Фёдор шёл плечом к плечу со Стёпой. Прокравшись по узкой тропинке они завернули в тёмный переулок. Не теряя бдительности, постоянно оборачиваясь, ребята медленно продвигались вглубь аула . Вдруг, перед ними выбежал маленький паренёк. Степан по инерции навёл на него оружие и был готов открыть огонь, но Федя вовремя успокоил его и отвёл дуло в сторону. Гордеев приставил палец к губам и едва слышно прошипел. Мальчуган испугано кивнул. Солдаты двинули дальше.

– Спасибо! – прошептал Степан.

Неожиданно раздался гулкий шум одиночного выстрел. Стёпа упал. Фёдор обернулся на звук и без раздумий пустил очередь в ребёнка, перезаряжавшего старое ружьё. Затем Гордеев резко бросился к истекающему кровью товарищу. Пуля попала ему прямо в затылок. Остекленевшие глаза Степана устремились в бескрайнее голубое небо. Никаких страданий. Никакого последнего слова.

«Спасибо» – вновь раздался голос лучшего друга в голове Фёдора, сидевшего на кладбище. Он сомкнул веки и прикрыл лицо рукой. Его губы слегка вздрогнули. Сквозь закрытые веки на ладонь падали слёзы. Фёдор не мог простить себе смерть товарища, и на протяжении всего этого времени вина гадким червем пожирала его изнутри. В тот же день Гордеев преодолел свой последний психологический барьер. Теперь он мог убить кого угодно, вне зависимости от того, гражданский это или военный, плохой человек или хороший. Конечно, здравый ум и светлая память не давали Фёдору слететь с катушек и отправить к Создателю всех, кто встретиться ему на пути. Однако если того требовало дело, он уходил в себя и, переполненный первозданным необузданным гневом, был готов уничтожить любого, от кого могла исходить хоть малейшая опасность.

– Ну, вот мы и встретились – в полголоса произнёс Фёдор. Наклонившись к земле, он собрал небольшую охапку хрупкой осенней листвы и положил её на могилу.

– Не знаю, что тебе сказать… Там всё по-прежнему, окончания войны не видать. Изменений никаких – сегодня мы заняли точку, завтра нас вытеснили оттуда. И так каждый день. – Фёдор уставился в мрачное серое небо и с болью процедил сквозь зубы – Прости, дружище! Если бы я знал, если бы я только знал… Я бы пристрелил этого мелкого ублюдка... Задушил бы его голыми руками… Если ты меня слышишь, умоляю тебя, прости…

***

– Алло, Нинка?

– Да, а кто меня беспокоит?

– Это я, Федя!

– Федька?! Господи, ты как?

– Потихоньку. Вот, домой вернулся, привыкаю к мирной жизни.

– Да, я наслышана о твоей беде. Очень жаль, что так вышло. Тяжело тебе, наверное?

– Есть немного, помаленьку привыкаю, но в одиночку всё делать довольно трудно – ответил Фёдор, недоумевая, откуда она узнала о ранении.

– Знаешь, на ближайших выходных я, в принципе-то не занята, так что, если ты не против, я могла бы приехать… Может, помочь как-то, поддержать…

– Это было бы здорово! – в трубке повисло молчание, которое Фёдор в разговорах с дамами считал хуже смерти. Не зная, что бы ещё сказать, он выдал то, что у него и было на уме – Сто лет тебя не видел, соскучился уже…

На другом конце провода послышался еле уловимый элегантный и не по земному милый выдох. Будучи долгое время знакомым с Ниной, Фёдор знал, что так она делала лишь в тех случаях, когда слышала что-то очень приятное её сердцу. А сопровождалось это мимолётной, но западающей в самые недра мужской души, обворожительной улыбкой.

– Я тоже – робко проговорила девушка.

– Ну, тогда, до встречи?

– Угу. Скоро буду. Пока!

Фёдор повесил трубку таксофона и выбрался из телефонной будки.

Нина была его давней знакомой и хорошей подругой. При этом она ему безумно нравилась, и было видно невооружённым взглядом, что это взаимно. Однако никаких попыток расставить все точки над «И» и сблизиться с ней Фёдор не предпринимал. Неизвестно, был ли это страх перед серьёзными переменами в жизни или благородство человека, целенаправленно готовившегося посвятить себя войне. Там, на фронте, ему несколько раз приходили письма от Нины, выдержанные в нейтрально-дружественных тонах. Они были главной ценностью Фёдора и служили для него проводниками в маленький, уютный, добрый мир, где его ждала любимая. По возможности он всегда старался на них отвечать, с трудом сдерживая себя от фамильярностей и сочившихся из-под пера признаний. Всё это время он корил себя за то, что так и не разъяснился с ней. Точно так же, как досадно обругивал себя после этого разговора по телефону:

– Остолоп! Мямлил, как размазня! И даже не спросил, как она? Что с ней произошло за эти годы? Эх, дурак ты, Федя!

***

Вернувшись домой, солдат принялся готовить, пообедал, взял одну из книжек, коими были полностью заставлены аж два габаритных шкафа, и уселся в большое мягкое потускневшее со временем кресло с чёрно-зелёной клетчатой обивкой. Просидев половину вечера за чтением, Фёдор (а он любил читать и вообще, был довольно смышленым малым) решил подышать свежим воздухом. Однако не успел он сползти с кресла, как обрубленный по колено ноги свело ужасной и невыносимой судорогой. Это были фантомные боли. С момента ампутации они уже посещали его однажды, но тогда он лежал в лазарете и ему успели вколоть обезболивающее. Что же ему делать теперь, он не имел ни малейшего понятия. Камнем свалившись на пол, Фёдор взвыл на весь дом. Едва дотянувшись до подушки, лежавшей на диване, он уткнулся в неё лицом, дабы хоть как-то приглушить крики и не пугать односельчан. Лёжа на полу, испытывая чудовищные ощущения, будто он вновь подрывается на той мине, солдат постепенно стал терять чувство реальности. Всё вокруг начало темнеть, и через несколько секунд Гордеев уже был в отключке.

Фёдор пришёл в себя ранним утром, распластавшийся на полу. С трудом поднявшись, он бросил взгляд на часы. Пять утра… Слишком рано. Однако спать он уже не желал. Фёдор поставил чайник, умылся, выпил кофе и, немного подумав, решил отправиться на озеро, находившееся неподалёку от его дома. Он любил ходить туда ребёнком и сидеть часами напролёт, созерцая блестящую, совершенную гладь водоёма, в некоторых местах слегка покрытого тиной и поросшего высоким плотным камышом. Да и повзрослев, он всё так же обожал это место. Там всегда было как-то по-своему: по-своему тихо, по-своему спокойно. И даже мыслилось там как-то по-особенному. Надев куртку, Фёдор выбрался наружу. По пути он не встретил ни единой живой души, кроме разве что бездомной собаки. Она была жутко тощей, через гладкую бурую шерсть отчётливо проступали рёбра. Солдату стало до боли жалко этого пса. Нащупав в кармане старый ссохшийся кусок хлеба, он кинул его бездомному зверю. Собака подошла к еде, понюхала её, посмотрела жалобными глазами на калеку, проскулила и ушла прочь, так и не тронув, лежавшее на земле угощение. В остальном, деревня выглядела абсолютно безжизненной. Все жители беззаботно нежились в своих постелях и досматривали последние мгновения сладких сновидений.

Первым, что бросилось в глаза Фёдору на озере, были его размеры: и без того миниатюрное, теперь оно выглядело меньше на треть. И не только выглядело. Последнее лето выдалось довольно засушливым – палящий солнечный свет и крайне редкие дожди сыграли свою роль, и береговая линия прилично ушла вглубь водоёма. На противоположном берегу находился старинный высокий клён. Всю жизнь Фёдор воспринимал это могучее древо как символ бессмертного могущества и непоколебимого величия. Однако за время отсутствия солдата дома этот исполинский гигант начал постепенно увядать. Нечастые ветки, увенчанные золотисто-багровыми листьями, ближе к середине ствола становились совсем редкими, а наверху виднелись лишь обедневшие мёртвые побеги. От прежней гармоничной квинтэссенции мощи и красоты осталось лишь жалкое увядающее подобие. Невольно Фёдор сравнил его со своей жизнью: казавшаяся монументальной и неизменной, она неожиданно утратила все свои краски и уже не рисовала в будущем абсолютно никаких положительных перспектив. На душе у солдата стало гадко. Тяжёлый дух депрессии, смешавшись с зябким осенним воздухом, окутал Фёдора с головы до ног, вызвав на мгновение лёгкий озноб по его телу.

– Доброго утречка – неожиданно раздался весёлый голос позади – Кто таков будешь?

Фёдор резко обернулся и окинул незваного гостя удивлённым взглядом. Это был смугловатый коренастый мужичок в охотничьем костюме и зелёных резиновых сапогах. Лицом довольно неприметный, за исключением разве что довольно массивного носа с горбинкой и грубой щетины. Светлые волосы, некогда бывшие роскошной шевелюрой, превратились в своеобразный венец, украшавший его облысевшую голову. В одной руке он держал удочки, в другой – грязный пакет.

– И Вам доброго утра – пробормотал Фёдор, усердно пытаясь вспомнить хоть одного односельчанина, похожего на этого человека – Меня зовут Фёдор. Гордеев. А Вы…?

– Григорий Петрович. Ну, или Гриша, если угодно – сказал мужчина, положив пакет на землю, и принялся собирать удочку.

Солдат с интересом смотрел на то, как умело рыбак справляется с подготовкой снастей. Было видно, что он занимался этим большую половину жизни и явно любил подобное времяпрепровождения. В детстве Фёдор обожал рыбачить. Порой они с отцом уезжали на дальние озёра с ночёвкой на все выходные. Ночевали в палатке, травили байки у костра.

– А Вы откуда? – спросил Фёдор

– В смысле?

– В смысле, Вы из нашей деревни или проездом?

– А, нет, я здешний. Года полтора назад сюда переехал. Здесь неподалёку, каменный дом напротив магазина.

В голове у Фёдора словно щёлкнул какой-то выключатель.

– Подождите, но ведь там жила семья Орловых…

– Да-да, были такие. У них я этот дом и купил – увидел объявление о продаже дома с участком, позвонил, поговорил с ними, затем мы встретились, всё обсудили и оформили. Приятные люди попались!

– А где теперь они живут?

– Откуда ж мне знать? Собирались уехать в Краснодар, насколько я помню, в как там на самом деле всё сложилось, понятия не имею.

Фёдор озадаченно направил иступлённый взгляд в землю. Эта новость застала его врасплох.

– У меня есть лишняя удочка. Не желаешь присоединиться?

Солдат резко одёрнул взор и уставился на рыбака.

– М? – Григорий Петрович протянул ему только что собранную удочку.

– Почему бы и нет? – улыбнувшись, ответил калека.

Григорий Петрович достал из пакета банку с червями, насадил одного из них на крючок, закинул снасть подальше от камыша и дал удочку Фёдору. Пару минут они сидели, молча всматриваясь в тонкую прослойку тумана, висевшую над озером.

– Всё чересчур сильно изменилось? – вдруг нарушил тишину Григорий Петрович.

– Нет – ответил Фёдор без единой ноты удивления в голосе, будто бы именно этот вопрос он и ожидал услышать в свой адрес именно сейчас – Точнее, да, многое изменилось здесь за время моего отсутствия, но это нормально! Так и должно быть! Дело не в этом. Вся проблема в том, что я больше не чувствую себя частью этого места, частью этой жизни.

Гордеев вновь обратил свой взор на старый клён:

– Похоже, что изменился я. Окончательно и бесповоротно.

Рыбак тяжело вздохнул и, не отводя глаз от поплавка, произнёс:

– А чего ты ожидал увидеть, вернувшись с войны?

Нескрываемое изумление проступило на лице солдата.

– Как я догадался? – спросил Григорий Петрович, по-прежнему смотря только на затуманенную гладь озера.

Фёдор кивнул, не зная, заметит ли этот жест собеседник.

– Я сам в своё время провёл несколько лет в окопах, сжимая в руках автомат и отстреливая врагов моей Родины – рыбак повернулся к калеке – А уж узнать человека с подобным бременем на душе – проще простого. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что твой прежний мир разрушен, точно так же, как был когда-то уничтожен мой…

Поплавок дёрнулся, и по чистой ровной поверхности водоёма стремительно разбежались завораживающие круги.

– У тебя клюёт! – довольным голосом произнёс рыбак.

Фёдор плавно вытянул удочку из воды. На крючке висел маленький карасик. Григорий Петрович помог Гордееву снять рыбёшку с металлического острия. Он делал это крайне аккуратно, стараясь не повредить добыче жабры.

– Совсем маханький – сказал солдат, взяв в руки дёргающуюся живность – Пускай поживёт ещё.

– Хозяин-барин – одобрительно сказал Григорий Петрович.

Фёдор наклонился, сидя на инвалидном кресле. Держась левой рукой за подлокотник, он осторожно окунул карасика в воду и разжал пальцы. Застыв там буквально на секунду, рыбка быстро сообразила, что к чему и пулей ринулась на свободу.

– И как же вернуть себе этот мир? – немного погодя, поинтересовался Фёдор.

– Вернуть? Никак. То, что было разрушено до основания, вернуть не получится, как не старайся.

– Получается, жизнь закончилась? Дальше только существование? Мрачное и холодное…

– Нет, это ты зря! Если прежний мир вернуть нельзя, значит нужно строить новый. И стараться, чтобы в нём как можно меньше вещей напоминало о том, кем ты был раньше. Вещей, занятий, привычек, но не людей. Близкие люди должны быть рядом с тобой, они удерживают тебя от безумия. В противном случае, ты можешь погрязнуть в болоте опасных иллюзий, с помощью которых твоё подсознание будет пытаться заменить всех, кто тебе дорог.

– И как же это сделать? Как построить совершенно новый мир?

– Долго, трудно и мучительно. Но оно того стоит. Главное начать, даже с какой-нибудь незначительной мелочи. Вот я, например, начал с рыбалки. Да-да, раньше я на дух не переносил это занятие. Однако теперь рыбная ловля стала моей страстью. Ну а затем понеслось: сменил работу, уехал из города, построил дом. Только жена и осталась у меня из той жизни, за что ей, кстати, огромное спасибо. Когда я ей сообщил о своих планах, она не стала закатывать мне скандалов и без единого вопроса дала понять, что за мной, хоть на край Света. Эта святая женщина поддерживала меня во всём и ни разу не позволила мне усомниться в чистоте собственного разума.

Рыбак посмотрел на Фёдора.

– А у тебя-то есть кто?

– Да, родители – ответил Гордеев и, немного погодя, добавил – Ещё был один человек, но не знаю, нужен ли я ей теперь такой…

– Не бойся, если ты ей действительно был дорог раньше, значит, нужен и сейчас! – улыбнувшись, сказал Григорий Петрович.

Затем оба вновь уставились на воду. Туман к этому времени уже немного рассеялся, оголив местами ровную поверхность озера, в которой тяжело застыло отражение пепельного небосвода.

Через несколько часов рыбаки разошлись по домам. Григорий Петрович настаивал на том, чтобы помочь Фёдору доехать до дома, однако тот отказывался наотрез. Поняв, что намерения солдата тверды как камень, Григорий Петрович уговорил хотя бы взять у него половину улова. Отказываться вновь было неудобно, поэтому возвращался домой Гордеев с пакетом рыбы, висевшим на спинке кресла. Добравшись до калитки, Фёдор увидел пожилую пару метрах эдак в семи от себя. Они наблюдали за тем, как калека подъезжает к дому, открывает дверь и тихо вкатывается в помещение. Причём наблюдали пристально и с таким удивлением на лице, будто он делал что-то очень странное или противозаконное. «Ну и чего так таращиться?! – недоумевал он про себя – Что, никогда инвалида не видели?! Или из-за того, что у меня нет ног, это даёт вам право смотреть на меня свысока?!» Этот инцидент немного разозлил Фёдора, однако не смог его окончательно огорчить. Даже наоборот, чувство злости немного приободрило его.

Дома Фёдор принялся готовить обед. Быстро почистив рыбу и выложив её на сковородку, он решил помыть руки и переодеться, дабы не самый приятный запах земли и тины не отбивал разгулявшийся не на шутку аппетит. Надевая на себя чистую толстовку, солдат учуял запах палённого и ринулся на кухню. Сняв сковороду с огня он, раздосадовано бурча различные ругательства себе под нос, принялся переворачивать лопаткой куски мяса. К его величайшему удивлению, они оказались даже недожаренными. В суматохе Фёдор метался из угла в угол, проверяя каждый миллиметр огромной комнаты. Раздражённый солдат выскочил в прихожую и осмотрел всё там – по-прежнему ничего. Вдруг, совершенно неожиданно запах пропал, словно его никогда и не было. В замешательстве Фёдор вернулся на кухню. Принюхиваясь на каждом шагу и поняв, что абсолютно никаких посторонних ароматов, кроме разве что запаха недожаренной рыбы, нет, он аккуратно зажёг комфорку и продолжил готовить.

Через некоторое время Гордеев уже сидел за столом и, держа пропитанными жиром руками куски рыбьего мяса над старой газетой, вкушал честно заработанную добычу. Рыбу он жарил всего лишь второй раз в жизни, однако получилось у него весьма недурно. По крайней мере, он сам так считал.

После обеда солдат вновь уселся за чтение и просидел с книгой в руках до самого вечера. Посмотрев в окно и заметив, что на улице порядком стемнело, Фёдор молча оделся и выбрался наружу. В это время на улице начал моросить лёгкий дождик. Добравшись до ближайшего таксофона, Гордеев поднял трубку, протянул указательный палец к циферблату и застыл. Не то чтобы он забыл номер – его он как раз таки помнил прекрасно – или цель разговора, коей и вовсе не было. Просто он думал. Думал о том, не сильно ли он навязывается. О том, что этот звонок может всё испортить. О том, что не мешало бы немного подумать… «К чёрты, ты итак слишком долго ждал!» – пронеслось у него на задворках сознания. Набрав заветные цифры, Фёдор приложил трубку к уху и откинулся на спинку инвалидного кресла. Послышался гудок. Затем второй. Третий.

– Алло – раздался милый женский голос на другом конце провода.

– Алло, Нина? Это Федя!

– Федька, как здорово, что ты позвонил! Я как раз взяла пару отгулов на работе и собиралась к тебе приехать уже завтра, к 10 утра. Не рановато?

– Ух ты, завтра? Прекрасная новость! Нет, ты что, в самый раз, я в это время уже не сплю. Давай я тебя встречу на остановке.

– Нет-нет, не переживай, я на машине поеду. Ты главное скажи, где ты теперь живёшь-то?

– Да я всё там же, Нин, всё там же.

– Хм… – озадаченно произнесла подруга.

– Может, расскажешь, что у тебя произошло за всё то время, пока мы не виделись?

Ответа Фёдор не услышал, лишь глухая тишина.

– Алло! Нина!

– Да-да – немного странные интонации раздались в трубке – Что… Что ты спросил? Ах да, конечно, я обязательно тебе всё расскажу, как только приеду, хорошо? А то я сейчас вещи собираю, мне немножко некогда. Ты не против?

– Нет, конечно же я не против – торопливо ответил Фёдор – Буду ждать тебя.

– Ну, тогда до завтра? – произнесла Нина всё тем же немного странным, озадаченным голосом.

– До завтра! – сказал Гордеев, улыбаясь, и повесил трубку.

Тем временем, дождь уже прилично разошёлся, поэтому обратно Фёдор ехал под настоящим ливнем, то и дело хлюпая колёсами по лужам. Однако, несмотря на дрянную погоду, он в кои-то веки чувствовал себя прекрасно.

Добравшись до дома, он поужинал и даже немного посмотрел, доселе пылившийся без дела, телевизор. На единственном канале, который ловила скромная домашняя антенна, крутили старый чёрно-белый фильм, годов пятидесятых. В сюжет Фёдор особо не вникал – все его мысли были заняты раздумьями о долгожданной встрече, которая должна была состояться завтра. В пол одиннадцатого он лёг спать, однако долгое время солдат просто лежал и смотрел в потолок. Размышляя о том, как пройдёт грядущий день, и испытывая лёгкое волнение, Фёдор проворочался на кушетке ещё около часа и лишь затем провалился в глубокую пропасть беспробудного сна. Всю ночь Гордеева вновь мучили кошмарные призраки прошлого, но в этот раз он не просыпался до самого рассвета и не покидал ужасное сновидение до конца.

Встав за десять минут до звонка будильника, Фёдор принялся одеваться и наводить дома порядок. В 9:45 Гордеев, внешне абсолютно спокойно, если не сказать вальяжно, выбрался на просторную зелёную площадку перед домом. Однако сдерживать хладнокровный вид ему давалось довольно трудно, ибо внутреннее волнение лишь продолжало усиливаться по мере того, как стрелки на его часах медленно, но верно приближались к отметке в 10 часов. Сидя там, Фёдор обратил внимание на опавшую листву, что лежала у него в ногах. Солдат наклонился и взял в руки кроваво-красный лист осины, всё ещё немного мокрый после вчерашнего дождя. Его узор был великолепен, цвет завораживал глаз, а капли влаги, стекавшие под наклоном, делали эту вещицу настоящим произведением искусства. Рассматривая это крошечное чудо природы, Фёдор неожиданно для себя обнаружил, что его ладони были черны как смола, словно он всю ночь напролёт таскал уголь или что-то в этом роде.

– Какого… – недоумевая прошептал Гордеев, как вдруг, из-за поворота, шлёпая по лужам, выехала серая «Волга» и остановилась в нескольких метрах от него. Дверь медленно отварилась, и из машины показалась молодая девушка, ростом чуть ниже среднего, с пышной тёмной шевелюрой по плечи и неимоверной красоты зелёными глазами. Выйдя из машины, она пристально смотрела на Фёдора, разинув рот, словно не верила, что это он. Гордеев не сдержал улыбки.

– Нинка! – произнёс он в полголоса и направился в её сторону.

Девушка прижала губы и по её правой щеке пробежала крохотная слеза. Она резко побежала в сторону калеки и совершенно неожиданно, как для него, так и для самой себя, обняла солдата. Около минуты они провели молча в этих нежных объятиях. Затем, заплаканная, Нина отпустила Гордеева и, уставившись на него блестящими от слёз газами, совершенно векзапно сказала:

– Федя, что с тобой случилось?

– В смысле?

– Почему ты не сказал, что получил серьёзное ранение? Я бы бросила всё и сразу же приехала…

– Погоди. Ты же знала. Мы говорили с тобой об этом по телефону. Ты ещё сказала, что тебе жаль.

– Я понятия не имела… – сбивчиво пробормотала она.

– Тогда, о какой беде ты говорила? – перебил её Фёдор.

– О твоих родителях, Федя.

Солдат посмотрел на неё удивлённым взглядом.

– Они погибли месяц назад, во время пожара в вашем доме.

Её слова прозвучали как гром среди ясного неба. На несколько секунд Фёдор впал в ступор.

– Нет, это какая-то ошибка – сказал Гордеев – дом в порядке, посмотри.

Обернувшись в сторону своего участка, солдат был повергнут в шок – на месте его дома стоял один фундамент, усыпанный чёрными, как дёготь, досками, сгоревшими дотла, вперемешку с серым безликим пеплом. Лишь покосившаяся деревянная ограда осталась в относительной сохранности. В воздухе стоял тот самый, стойки аромат гари. Тело калеки пронзил обжигающий холод. Всё это не укладывалось в его голове. Казалось, что мир вокруг него просто сошёл с ума. Вдруг, он вспомнил о почте.

– А как же письмо? – с надеждой в голосе произнёс Фёдор.

– Что? Какое письмо?

– Когда я только вернулся домой, родители написали мне, что они в отъезде и скоро вернуться – Гордеев похлопал по куртке и брюкам, пытаясь нащупать заветное послание, и затем достал сложенный несколько раз засаленный листок из нагрудного кармана. – Вот!

Солдат принялся быстро разворачивать письмо, надеясь доказать подруге, что она не права, что она что-то напутала, что это всего лишь жалкое недоразумение. Последний разворот и…

– Здесь ничего нет, страницы пусты… – тихо сказала Нина.

Фёдор не мог поверить в происходящее. В его голове один за другим происходили взрывы, разрушавшие всё, что у него когда-либо было в этой жизни. В тот момент он почувствовал, как какая-то неведомая сила прожигает всё его тело, оставляя каждый орган полыхать до тех пор, пока от него не останется лишь зияющая дыра в теле. Все мосты, соединявшие его с реальным миром, вспыхнули, словно солома, и он чувствовал, как пепел, оставшийся от них, обволакивает его лёгкие, и не даёт ему вздохнуть.

– Нет, нет, нет! Я же сам его видел. Держал в руках. В этих вот руках! Я каждое слово из него помню, каждую букву!

Смотря на то, как страдает столь близкий ей человек, девушка перестала его слушать и пытаться что-то доказать, а просто подошла к нему и прижала к себе, настолько крепко, насколько могла. Калека издал сдавленный стон, а затем тихо, без единого звука зарыдал.

– Тихо, Федечка – прошептала Нина, чувствуя, как дрожит его тело – я с тобой!



Автор -
- Bananza



******


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Goldi, Latrix_Etanobis, nununu, Sfiris, Vannadis, Локи
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 18 фев 2018, 00:01 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации




ВАЛИРСКИЕ ЧЕРВИ

*******

- Чаю! - властным голосом произнес Мастер, и Себастьян, широкоплечий здоровяк с по-детски бесхитростным лицом, склонил голову и вышел из зала, тяжело шлепая по мраморным плитам пола.

Они остались наедине: щуплый, весь иссохший старик в дорогом халате вальяжно развалился в огромном мягком кресле, а его гостья, молодая золотоволосая девушка в простом сером плаще, ютилась на стуле напротив, по другую сторону внушительного дубового стола. Взгляд старого Мастера, отнюдь не старческий, а живой и острый, долго буравил гостью в тишине, нарушаемой только потрескиванием углей в камине. Девушка старательно отводила взгляд. Наконец, старик неспешно произнес скрипучим голосом:

- Всё ли вы сделали так, как было условлено?

- Конечно, Мастер. Меня никто не видел, слежки не было. Никто не знает, где я. Я... Я понимаю, что это необходимо в вашем положении.

Старик удовлетворенно кивнул.

- Верно. У меня достаточно врагов, и потому я предпочитаю вести дела скрытно. Кроме того, мне не нужна слава, только деньги, - Мастер хрипло рассмеялся. - Итак, как зовут тебя, дитя? Что привело тебя сюда?

Девушка отважилась поднять глаза на Мастера, но, встретившись с колючим взглядом старика, тут же снова уронила взгляд.

- Меня зовут Анна. Я знаю, что среди Читающих вам нет равных. Многие люди обращаются к вам, и вы помогаете им благодаря своему искусству...

Мастер самодовольно кивнул. Анна наконец решилась встретить его пристальный взгляд и выпалила на одном дыхании:

- Но мне нужно другое. Научите меня! Я учусь сама, и у меня кое-что получается, но я хочу овладеть этим искусством и серьезно заниматься им!

Воцарилась тишина. Теперь девушка не отводила взгляд, с мольбой глядя на старика, а тот смотрел в пространство перед собой и размышлял.

Тишину нарушил Себастьян. Неуклюже отпихнув дверь, он грузно прошлепал к столу и водрузил на него серебряный поднос с чайником и небольшими чашечками.

- Пожалуйста, господин, - прогудел он и отошел на шаг, покорно склонив голову в ожидании новых приказаний.

По залу разливался аромат ромашкового чая. Мастер взял чашку подрагивающей сухой рукой и звучно отхлебнул.

- Что ж... - проскрипел он. - Давайте посмотрим, на что вы способны, сударыня.

- Вы не будете разочарованы, Мастер!

- Это мы еще посмотрим... Себастьян! Книжку.

Не успела Анна сделать пару глотков чая, чтобы смочить пересохшее от волнения горло, как Себастьян уже вернулся с внушительным томом и протянул его Мастеру. Тот открыл книгу на первой попавшейся странице и выдрал листок, после чего запалил его от стоявшей на столе свечи. В тишине они ждали, пока бумага сгорит.

Когда на столе остался только пепел, старик осторожно коснулся серой горстки, прикрыл глаза и сосредоточился. Перед его внутренним взором предстала кучка пепла, но волевым усилием он продвинулся дальше. Теперь он видел огонь. Слой за слоем он погружался в прошлое предмета, видел, как страница восстанавливается из пепла, и наконец увидел ее, неповрежденную. Текст был размыт, и Мастеру пришлось приложить еще одно немалое усилие, чтобы сконцентрироваться и разглядеть слова. На странице по-прежнему оставались мутные пятна, но он сумел разобрать несколько строчек и запомнить их.
Старик рывком выдрался из транса, возвращаясь в реальный мир. Смахнув обильный пот, выступивший на лбу, он несколько минут боролся с одышкой и наконец произнес еще более хрипло, чем обычно:

- Ваша очередь, Анна. Прочтите, а я проверю.

Девушка с готовностью потянулась к пеплу.

Как только ее тонкие пальцы коснулись горстки пепла, Мастера и его слугу будто обдало порывом горячего ветра. Себастьян отступил на шаг, с восхищением глядя на девушку. Лицо Анны было чрезвычайно напряжено, но не прошло и пары мгновений, как она начала читать текст. Легко, с выражением. Мастер сузившимися глазами наблюдал за ее работой.

Без видимых усилий Анна прочла примерно половину страницы, после чего старик, не выдержав, оборвал ее, сварливо каркнув:

- Довольно!

Девушка вышла из транса и с недоумением посмотрела на Мастера. Тот изобразил улыбку, не слишком естественную, и проскрипел:

- Нет необходимости продолжать, сударыня. Совершенно очевидно, что вы отлично справляетесь.

Анна просияла, а он продолжил:

- Проведем еще одно испытание. Себастьян! Принеси мне что-нибудь... с историей.

Себастьян помрачнел. Он с явной неохотой покинул зал и вскоре вернулся с небольшим кулоном на цепочке, который протянул Мастеру. Тот не пошевелился и кивнул на Анну:

- Передай нашей уважаемой гостье. Анна, этот предмет уникален: с ним в прошлом было связано много... кхм... интересных событий. Расскажите мне о них.

Кулон лег в ладошку Анны. Девушка сконцентрировалась и заглянула в кулон. Слой за слоем она продвигалась в прошлое, но пока не видела ничего необычного. Тогда Анна рывком нырнула сразу в отдаленное прошлое и... не увидела там ничего.

Вернее, ничего отчетливого. В далеком прошлом царила мешанина образов и смыслов, свободно бултыхавшихся в непроглядной черноте. Девушка попыталась приглядеться, но безуспешно. Вдобавок она ощутила, будто что-то скользкое и теплое коснулось ее ладони.

Она вскрикнула и выронила кулон на стол, мгновенно выходя из транса. Анна была напугана и разочарована.

- Ну, Анна, что же вы? Что случилось?

- Там... было что-то странное. И, кажется, там кто-то был. Внутри.

Старик произнес ободряюще:

- Не переживайте так. Не все сразу могут справиться с таким сложным заданием. Однако, я уверен, что, если вы посвятите совсем немного времени обучению у меня...

Анна испытала двойственное чувство. Сначала пришел восторг: Мастер всё-таки согласен обучать ее! Одновременно с этим пришло головокружение и легкий жар, неприятно давивший внутри головы. Она списала это на напряжение после сеанса и радостное возбуждение от победы.

- … то вы затмите лучших Читающих, с которыми я знаком. Вы пока можете идти, я свяжусь с вами позже. Напишите, как я смогу найти вас, - с этими словами старик пододвинул девушке лист бумаги из стопки на углу стола и перо и теперь выжидающе глядел на нее.

Анну мутило, но она с готовностью взялась за перо. Острие зависло над листом. Несколько мгновений ничего не происходило, затем капелька чернил сорвалась с пера и упала на бумагу.

Жар в голове всё расползался. Анна подняла глаза, беспомощно глядя в лицо улыбающегося Мастера.

- Я... кажется, я не помню...

Себастьян неодобрительно засопел, беспомощно сжимая огромные кулачищи. Девушка выронила перо из ослабевших пальцев. Она вскочила из-за стола, уронив стул, и теперь затравленно озиралась. Дикий взгляд говорил о том, что она не понимает, где она и как здесь оказалась.

Ей не удавалось осмыслить происходящее: всё сознание теперь занимал пульсирующий жар. Пот градом катился по лицу девушки. Анна несколькими неловкими шагами отступила от стола, беспомощно озираясь. Рухнула на мраморные плиты и больше не шевелилась.

Мастер удовлетворенно кивнул и проскрипел:

- Себастьян! Избавься.

Здоровяк не двинулся с мечта, со страхом глядя на тело.

- Быстрее, Себастьян. Сколько можно повторять? Валирские черви живут в прошлом и им питаются. Для таких, как ты, это не опасно.

Слуга осторожно взял тело и вынес из зала. Мастер остался в кресле. Допивая остывший ромашковый чай, он бормотал под нос:

- А вот такие, как мы, Читающие - другое дело. Особенно, когда касаемся прошлого... Стоит подхватить такую заразу, и всё пропало. Наша память для них — самый лакомый кусочек.

Он помолчал, а затем довольно потянулся в кресле. Тяжело было сохранять статус лучшего. Год от года молодые Читающие становились всё сильнее. В этом году это был уже третий конкурент, обладавший таким сильным даром и открыто вышедший на контакт.

- Но всем им не достает опыта, - самодовольно пробормотал Мастер.


….



Автор -
- After Sunset





********


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Fiona, Latrix_Etanobis, Sfiris, Инара
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 07:45 
Meistarar rúnar
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 01 апр 2013, 22:54
Сообщений: 704
Откуда: Россия, Поволжье
Медали: 2
Cпасибо сказано: 1070
Спасибо получено:
3733 раз в 780 сообщениях
Магическое направление:: Руны, некромагия, энергетка, таро
Очков репутации: 725

Добавить очки репутации
-Тихо!Тихо!.. Господи!... Снимай!
Маленький мальчик стоял на коленях и очень эмоционально рассказывал о своих радостях и печалях: о кошке Машке, стукнувшей его по белобрысой макушке лапой за то, что он ходил за ней и мяукал весь день, о том, что мама заставляет его есть ненавистную кашу, о том что папа прячет свой телефон, а сам играет, о бабушке, которая носит на ручках и всегда приносит что-нибудь вкусное....

Эта история произошла в самой обыкновенной семье, каких много на просторах нашей страны.
Маринка всегда знала , что она красавица. Внешность удивительным образом формирует характер человека, нет тебе депрессии, нет безответной любви и неуверенности в себе. С самого детства она была оптимисткой: она нравилась людям-люди нравились ей, вот такая вот взаимная любовь и симпатия. Жилось ей от этого легко и весело. У нее было много поклонников начиная со школы. И по этому никто не удивился, когда она заявила сразу после окончания института, что выходит замуж. Избранником стал Андрей, с которым они вместе учились и несколько лет дружили. Ну как говориться : совет, да любовь. Родители молодым выделили после свадьбы отдельную квартиру и стали ждать внуков. И молодые не заставили себя долго ждать.

Сережа родился недоношенным, слабеньким, капризным. По ночам плакал и не давал спать молодым родителям, много болел, а потом как-то раз и замолчал.
С самого рождения Сережи, бабушки и дедушки настаивали, чтобы ребенка покрестили, но Марина с Андреем отнеслись к этому легкомысленно.
Они не то, чтобы были неверующие, наоборот верующие во все сразу: гороскопы, фен-шуй, чакры, карма, Кришна, Пасха в таком порядке и в перемешку, буддийские статуэтки рядом с православными иконами. Ну, вообщем, как у всех в нашем информационном мире)) И по этому крестить Сережу посчитали не обязательным. Пусть вырастит и сам выберет, во что ему верить. Ну, приняли решение, поставили бабок и дедок в известность и забыли. Изредка знакомые спрашивали и советовали окрестить, но на них ведь можно и не обращать внимание.

Время шло, рос малыш - вот начал ходить за ручку, вот он уже сам бегает на улице, а все молчит. Не совсем немой, говорит какие-то отдельные звуки, но ведь дети его возраста болтают уже во всю, ходят в садик и общаются между собой!
И начались походы по врачам, уколы, таблетки и другие процедуры. Как же обидно, когда твоего ребенка называют недоразвитым и умственно отсталым, как же болит сердце матери, когда болеет ее ребенок! Сникла Марина, от былой веселости не осталось и следа, 4 года по больницам, а толку нет. Андрюша пить стал и обвинять Марину в том, что она не занимается ребенком, от этого он и молчит.
Ничего не поделаешь, жить дальше надо. В один из дней пара собралась отдохнуть вдвоем. Сережу решили оставить с соседкой по площадке Агриппиной Степановной, пожилая женщина была одинокой и она с большой радостью сидела иногда с Сережей. Так и в этот раз открыв дверь, она пропустила в квартиру мальчика со словами:
-Иди сынок в комнату, иди милый, я сейчас маму провожу и приду тебе книжку почитаю.
А сами взрослые остались стоять в дверях, обмениваясь новостями.
Пожилая женщина наводила порядок в квартире в этот день, вытирая пыль в серванте и книжных полках. Проработав всю жизнь библиотекарем, она имела огромную библиотеку. Книжки были разложены везде, а на столе лежали иконы из серванта. Об своих делах и рассказывала она, когда взрослые обратили внимание на детский голосок. Он доносился из комнаты, это были слова, предложения, пусть не совсем с чистой дикцией, но слова! Сережа говорил, их сын говорил!
Он взял со стола иконы и стал расставлять их на стуле перед собой: « вот здесь мама с сыночком, вот тут дядька с бородой, а по эту сторону дядя с крылышками». Луч солнца упал на оклад икон и они загорелись в лучах солнца.
Сережа встал на колени перед этими золотыми картинками дядей и тети, держащей такого же как он маленького ребенка и ему так захотелось рассказать им о себе, о своей жизни, о своих родителях, бабушке и дедушке, о своей домашней кошке Машке, о том почему он так долго молчал….
-Тихо!Тихо!.. Господи!... Снимай!
Марина не верила своим глазам, из них текли слезы, Андрей старался не дышать и снимал сына на телефон, как тот разговаривал с иконами, старенькая соседка Агриппина Степановна молча крестилась и плакала.
В ближайшие выходные мы окрестили Сережу в храме рядом с домом и я стала его крестной матерью. Болтун Сережка теперь не замолкает.
А видео это пропало. В двух телефонах оно не открылось как поврежденное, а на ПК случайно стерлось.

автор kas-sandra

_________________
Возможно все, на невозможное просто требуется больше времени.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю kas-sandra "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Fiona, Latrix_Etanobis, nununu, Vannadis, Шайтан
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 09:39 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 01 сен 2013, 16:50
Сообщений: 1905
Откуда: Казахстан
Медали: 17
Cпасибо сказано: 4156
Спасибо получено:
4908 раз в 1569 сообщениях
Магическое направление:: Руническая магия
Очков репутации: 2325

Добавить очки репутации
Да уж. А у меня немного наоборот. Не крестить внуков просила я. Сильные мальчики, особенно старший, рожден на Бельтайн. Младший просто пятница 13.
И главное я бы поняла, если бы от Веры крестили. Крестили ради крестных. Это очень хорошие и душевные люди конечно, которые и так их считали родными, семья ближайшей подруги снохи. Ну теперь уже заметили все. Дети стали чаще болеть и обыкновенные теперь дети. Раньше я не переживала, что их сглазят например. Смотрите что бы вас не сглазили))) Энергию со взрослых тянули замечательно. Причем не капризами, а с улыбочкой и обаянием. Развивались быстрее сверстников. Сильно заметно было по старшему, младший просто маленький еще, не особо видно. Ну теперь уже и не увидим наверное. Старший сильно опережал в умственном развитии сверстников. Причем я всем хвалила сноху, думала это она с ним так занимается, оказалось частично. Сноха сказала, что это он сам ставит себе всякие развивающие мультики и учит. То цифры, то буквы, песенки, лево и право не путает, а человеку еще нет 3 лет. Разговаривает большими и сложными предложениями. Но самое главное, он много знал или помнил. Часто у меня дома, как выдаст что нибудь, только переглядываемся. Бубен мой любил. Его взрослые члены семьи то побаиваются, а он просил. Давала постучать только со своих рук. Очень интересно было смотреть на это общение. Особенно, как то папу в бубен вызывал))). Постучит и кричит в бубен, папааа))). Сейчас как то резко интерес и к бубну и к прочим бабушкиным причиндалам поутих. И вообще более замкнутый стал, неприметный.
Я не противник крещения как такового. Я просто видела, что у пацанов сильные хранители. И всего лишь хотела, что бы выросли и решили сами. Я тоже взрослая крестилась. И поэтому имела возможность не отречься от магии колдовства и чародейства. Просто сказала про себя, Господи, это ты меня такой создал, я не отрекусь. Крестили много народа одновременно, так что внимания никто не обратил, что я не плюю как батюшка сказал. И в храм я хожу с удовольствием, когда чувствую желание. Не по правилам. Прихожу и дальше по внутренним ощущениям. Всегда там открываются все каналы энергетические, состояние трансовое. Позвоночник еще после несколько часов огнем горит. Я обычно ничего в храме не прошу, я благодарю. За жизнь, за красоту вокруг, за воздух, за родных.
Так что не знаю, я противник детских крестин без весомого повода. А в вере и так можно воспитать. У меня сын уже подростком крестился, зная к тому времени много молитв и понимая что он делает. Но он и Верит. Не религиозен. Верит.

_________________
Изображение


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю АМАЛИЯ "Спасибо" сказали:
Darinelle, Fiona, kas-sandra, Latrix_Etanobis, Vannadis, Шайтан
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 11:23 
Meistarar rúnar
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 01 апр 2013, 22:54
Сообщений: 704
Откуда: Россия, Поволжье
Медали: 2
Cпасибо сказано: 1070
Спасибо получено:
3733 раз в 780 сообщениях
Магическое направление:: Руны, некромагия, энергетка, таро
Очков репутации: 725

Добавить очки репутации
АМАЛИЯ , с вами полностью согласна. Мои дети крестились сами, в осознанном состоянии.

_________________
Возможно все, на невозможное просто требуется больше времени.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю kas-sandra "Спасибо" сказали:
AGRINT
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 19:30 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации
Странно было бы слышать от Шайтана мысли о крещении в христианскую церковь.. Таков уж стереотип у всех. Кто не знает о шайтанах, помимо 1500-летних догм мусульманской веры. А я эту маленькую тайну оставлю при себе. )))
Но согласен с Амалией и Кассандрой, что выбор нужно делать самому...
hrh678
Спасибо за интересные истории, написаны они живо и читаются очень проникновенно.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 19:32 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 362
Медали: 1
Cпасибо сказано: 515
Спасибо получено:
966 раз в 326 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 687

Добавить очки репутации


ОН ВСЕГДА БУДЕТ УХОДИТЬ…

__________________


... Ему уже давно надо было уходить отсюда...
Те его однополчане, с которыми он после победы пришёл на этот уральский завод, уже начинали на него коситься... Да и неудивительно - ведь прошло долгих двадцать лет после войны.. Для людей - долгих... За это время все его друзья обзавелись семьями, вырастили детей и… тихо старились..
Один он всё оставался такой же, как и двадцать пять лет назад - пологрудый Ванька Ишмаев! Время тоже его, конечно, старило, но очень и очень медленно...
Он усмехнулся. Пологрудым его прозвали за извечную привычку ходить расстёгнутым чуть ли не до пупа!.. и зимой, и летом.. . Наверно, люди его таким и запомнят... Трескучий сорокаградусный мороз... и Ванька Ишмаев - в засаленной фуфайке без верхних пуговиц.. держащейся только на ремне от фронтовой портупеи.
Ваня сидел на крылечке своего дома на самом краю деревни и, вспоминая это, усмехался добродушной улыбкой сквозь клубы самосада...
- Ещё, наверно, они будут помнить меня тем, кто каждый год в декабре помогал чуть ли не всей деревне резать скотину..
А это, действительно было так! ... коровы и свиньи совсем не боялись его.. Он успокаивал их взглядом, простым и честным.. а ещё мыслью, что по-другому им - нельзя... и животное успокаивалось.. и Ванькин нож в сердце принимало тихо и с достоинством... Потому-то люди всегда и звали его помочь управиться со скотиной.
А потом предлагали ему - в знак отлично выполненной работы и соседской взаимовыручки - кто сердце зарезанной им скотины, кто печень, а кто и ляжку животного...
Хотя все они прекрасно знали.. - он откажется... ТОЛЬКО кружку крови из разрезанного горла животного... Тёплую.. и исходящую паром на морозе кружку горячей крови...
Ваня докурил последнюю «козью ножку» крепкого самосада и зашёл в дом. Солома уже была разбросана и обрызгана керосином..
- С документами в этом веке стало труднее, - подумал он и бросил спичку на ждущий её керосин.....
Иван оглянулся с заснеженной опушки леса на окраину деревни.. Его домик уже вовсю полыхал! Немного ныла душа... - всё таки он всем сердцем прикипел к этим людям, к суровым условиям жизни, к тяжёлой заводской работе своих друзей..
Но ему уже давно надо было уходить....
И Ваня знал, что так будет всегда.... Он всегда будет уходить...

********************

Не знал он только одного.. -
...... что тогда - двести лет назад -
ТОТ весь израненный охотниками деревни волк.....
ТОТ умирающий, еле живой волк со взглядом полным Вечной тоски...
ТОТ волк, которому он так хотел помочь...
ТОТ волк, уже бившийся в агонии смерти.. и в этой самой агонии случайно распотласававший ему руку до локтя своими огромными клыками....
ТОТ волк.... – не был обычным волком, умирающим у реки в глухой уральской тайге....

- не знал… Но всегда чувствовал его в душе…

**********

Шайтан


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Fiona, nununu, usni, Vannadis
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу 1, 2, 3  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  

VFL.RU - ваш фотохостинг

Последние темы


Покормить магического зверя

Банеры

Яндекс.Метрика

Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
GuildWarsAlliance Style by Daniel St. Jules of Gamexe.net
Guild Wars™ is a trademark of NCsoft Corporation. All rights reserved.
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB