Текущее время: 25 сен 2018, 11:27


Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 19 фев 2018, 19:35 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации


ПЛОТИНА


За спиной раздались едва слышные шорохи и фигура замерла. Своды подземелья смыкались почти над самой головой. Темные капли то и дело срывались с неровных выбоин камня, норовя забраться поглубже за шиворот. Тусклый свет медленно разливался по вырубленным в скале проходам. Когда-то давно они были частью старинного комплекса и соединяли плотину с отвесной скалой. Мелкая крошка под ногами вперемешку с песком пахла плесенью и забытыми мечтами. Повсюду были видны остатки некогда крепкой веревки, служившей ориентиром среди непроглядной тьмы проходов. Теперь-то от нее остались только отдельные нити, щедро разбросанные по неровному полу. Стараясь двигаться как можно тише, я спрятался в ближайшей нише и замер. Время тянулось невыносимо медленно и казалось совсем остановилось, когда я наконец увидел его.

Сгорбленная фигурка двигалась не спеша, будто выискивая что-то. Сутулившиеся плечи опустились, а голова покачивалась, как будто выстукивая неслышный ритм болванчика. Заплечный мешок был покрыт паутиной и плесенью. Я чувствовал, как ее сладковато горький запах разливается по коридорам, пробираясь во все уголки. Башмаки, подбитые мягкой кожей, почти не издавали звука, только шорох, то и дело отрываясь от пола, метался в поисках выхода из этих бесконечных катакомб.
Пройдя в нескольких шагах от меня, она внезапно остановилась, почувствовав мой излишне пристальный взгляд. Сеть, сжатая в руках фигурки, задрожала, но спустя пару секунд затихла. Слепой взгляд шарил по полу и затаенным уголкам, стараясь отыскать кого-то живого, но ответом ему была только пустота одиноких проходов.
Он продолжил свой путь дальше, оставляя лишь небольшие сгустки пыли на память. Я наконец выбрался из своего укрытия и вспомнил старые легенды, которые часто рассказывали за чашкой бархатистого чая в нашем селении. Говорили, много лет назад на берегу реки располагался трехъярусный монастырь. Его вырубленные в скале стены были удивительно шершавыми и теплыми на ощупь, последний ярус монастыря уходил своими проходами в самую глубь земли, в то время как первые два красовались на поверхности, заманивая доверчивых путников.
Монастырь часто торговал с жителями соседних селений, и его цветастые мешочки, полные душистых трав, можно было встретить на любой ярмарке. Монахи мало общались с простыми людьми и вели затворнический образ жизни, что породило немало легенд и слухов об этой старой плотине и обитателях монастыря. Многие верили, что в самом центре плотины, замурованный под толщей камней и дерева, спит тяжелым сном один из правителей этих земель. Обреченный раз за разом видеть странный, чужой сон, он окрашивает воды в иссиня черный цвет своего сна. Жители окрестных селений сторонились монахов, но были вынуждены часто приезжать к их порогу по торговым делам, да и плотина редко когда пустовала. Летом здесь открывались пышные ярмарки и базары, а зимой не было отбоя от охотников, эти земли всегда славились своими охотничьими угодьями.

Удивительно, но сезон охоты открывался тут только в зимнее время, летом же звери, не зная страха, разгуливали, подходя почти к самым стенам монастыря. Правда, иногда их окровавленные тушки находили распятыми на небольших столиках возле входа в монастырь. Никто не знал, ни о той вере, которую исповедовали эти странные монахи, ни об их обрядах, но торговля есть торговля, и из года в год у стен монастыря скапливалось множество людей.

Однажды поздней осенью, когда гроздья дикого винограда увивали своими сухими стеблями монастырский сад, плотина рухнула, погребая под собой и заезжих торговцев, и случайных путников. Широкое поле за плотиной стало таким же черным как воды мутной реки, бурлившей когда -то за преградой, а теперь нашедшей свободу. Люди горевали недолго, и уже спустя несколько лет попытались возвести новую плотину, но все их попытки оказались безуспешны, вода не желала больше видеть препятствий на своем пути. Со временем они отказались от бесполезных усилий. Монахи же еще несколько десятилетий обитали в пустынном монастыре, отгородившись от мира толстыми стенами, но и они покинули когда-то плодородное место, оставив свои жилище грабителям и ветрам.

Первое время после их ухода его стены наводнили мародеры и искатели легкой добычи, но так как никто из них не вернулся из-за стен монастыря, постепенно поток желающих иссяк и место совсем опустело. Лишь иногда странные огоньки в пустых окнах напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь.
Я попал сюда случайно, увлекшись вечерней прогулкой и окончательно заплутав.
Вначале я старался быстрее выбраться за его полуразвалившиеся стены, помня о том, что никто из моих предшественников не вернулся обратно, но постепенно меня захватил азарт исследователя, и я, отбросив предрассудки, отправился знакомиться с этим местом. Бродя между разрушенных комнат, полных осколков стекла и мусора, я внезапно наткнулся на старый люк в полу. Его щербатые доски почти рассохлись, а вниз вела шаткая каменная лесенка, которая то и дело грозила осыпаться под моими ногами.

В самом низу я наткнулся на небольшую каморку, полную всякого хлама. Мне пришлось немало потрудиться, прежде чем я обнаружил старое огниво и несколько сухих щепок. Наконец фонарь был зажжен, и я с интересом оглядел комнату. От пола до потолка она была усеяна листиками, записками, почти выцветшими книгами, покрытыми плесенью и перьями птиц. Очистив небольшой стул, расположенный в самом углу, я присел и задумчиво перелистал несколько страниц, первой попавшейся мне под руки книги.
Она рассказывала странную историю о том, как тринадцать приспешников правителя этой земли поймали в свои сети созданий Тьмы и, погрузив их в камень, заключили на дно плотины. Лишь иногда в теплые летние дни, монахи разрешали их душам вселяться в тела животных этого леса, их забавляло наблюдать за тем, как темные материи души изменяются, переселившись в неподходящее тело. Постепенно их игры стали все более изощрённее и злее.
Дальше несколько страниц было наспех вырвано, и только в самом конце стояла небольшая приписка, сделанная почти на самом корешке книги, маленькая заметка о рухнувшей платине и капелька крови, как будто случайно упавшая на некогда белый лист бумаги. Отложив старую книгу с легендами о прошлом, я поднялся и прошел по пустому коридору, скрывавшемуся за покрытым дырками пологом возле единственной, не заставленной книжными полками стены. Отодвинув его, я оказался возле маленькой проржавевшей винтовой лестницы, ведущий в самую глубь монастыря.

Не успел я пройти и нескольких шагов, как столкнулся с этим странным созданием, которое почти не издавало звуков и было слепо. Не знаю, откуда у меня возникла такая уверенность, но я посчитал за лучшее не сталкиваться в этом заброшенным месте ни с кем. Постепенно, петляя по пустым коридорам, я оказался возле маленькой двери. Странное создание больше не появлялось, и я рискнул толкнуть запылившиеся створки дверей. После непродолжительных усилий они наконец открылись, поскрипев на прощание проржавевшими засовами. Небольшой коридор, скрывавшийся за ней, оказался заполнен разбитыми склянками и искореженным металлом. Сделав несколько шагов, я споткнулся и, перелетев через узенький парапет, свалился на самое дно старого колодца. Кое-как поднявшись, я нащупал рычаг возле руки и нажал на него, понимая,что теперь мне уже нечего терять, другого выхода из колодца не было. Гулко зашелестев, механизмы пришли в действие, и пол колодца дрогнул, опускаясь еще ниже. Между тем мои глаза привыкли к полутьме, и я обнаружил, что нахожусь в просторном помещении, наполовину заставленным старой мебелью и остатками непонятных для меня вещей. Обойдя его, я нашел несколько дверей, ведущих в неизвестном направлении, за ними была только пустота и пыль, свет же терялся у самых уголков двери.
Мне не хотелось продолжать свой путь в полной темноте, и я решил обыскать зал. Пройдя совсем немного, я наткнулся на несколько старых скелетов и остатков обглоданных костей. С ужасом я попятился, надеясь, что все описанное в старой книге является лишь фантазией монахов и их выдуманной веры.

Но реальность быстро разубедила меня. Через секунду я опять услышал шаги, только теперь они сопровождались целой канонадой человеческих криков. Заметавшись по залу в поисках укрытия и не придумав ничего лучше, я спрятался в ближайший шкаф и плотно прикрыл дверцы.
Через маленькую щелочку в рассохшемся дереве я увидел, как в зал проникли вначале люди, а затем и то самое существо, созданное, как я потом понял, экспериментами монахов. Не прошло и нескольких секунд, как люди рассыпались странной цепочкой вдоль стен. Существо, немного постояв, будто в задумчивости, двинулось вглубь зала, стараясь на слух уловить малейшие движения. Через секунду, услышав движение одного из людей, он резво выбросил сеть, поймав свою жертву, он потянул ее и человек закричал так, что содрогнулись даже вечные стены этого проклятого монастыря. Я потерял счет времени, наблюдая, как безликое создание тащит свою жертву в дверной проем, а люди, замершие вдоль стен, обретают подвижность и разбегаются в ужасе по многочисленным коридорам.
Горстка пыли, наконец, одержала победу и я чихнул. Существо обернулось и, стремглав приблизившись к моему шкафу, дернуло дверцу. Она отлетела и без всякого сопротивления рухнула на пол. А я заглянул в пустые глаза существа.
Алая кровь, струящаяся в моих жилах, будоражила голодное сознание существа, он повёл тем, что когда-то могло быть носом, и раскрыл затхлый рот, полный ровных острых зубов. Ощущая на своем лице его теплое дыхание, я превратился в маленького мышонка, замершего перед огромной змей. Сеть задрожала и издала мелодичный звук. С усилием отведя взгляд от пасти существа, я обнаружил, что пленник старается разрезать тонкие нити ножом. Иной отвлекся, а я воспользовавшись случаем метнулся к стене и замер. Существо обернулось вокруг своей оси и снова прислушалось, надеясь обнаружить меня в тени стен.
Я был уверен, что он видит меня, даже сквозь плотную завесу тьмы, ощущал его стремление и силу. Последний раз бросив на меня задумчивый взгляд слепых глаз, он развернулся и, ухватив сеть с кричащим пленником, двинулся к двери.


Проследовав на дрожащих ногах вдоль стены, я свернул в ближайший проем и поднялся по лестнице верх, вернувшись лишь по счастливой случайности в место забитое книгами. Не осознавая, что делаю, я собрал в мешок несколько старых книг и поднялся по лестнице вверх. Светало, и я видел, как гордые стены окрашиваются в золотые тона рассвета. Я был единственным, кто покинул монастырь и вернулся домой. Не сразу, лишь спустя несколько лет, отойдя от ужаса той ночи, я осмелился взглянуть на принесенные книги.
Они были полны старых записей об экспериментах монахов. Я узнал, как были найдены двое созданий тьмы, и как их замуровали в строящейся плотине, как многочисленные перерождения их душ привели к тому, что было создано одно из самых страшных существ нашего мира, как в едином сосуде сплелись тонкие тела людей и тех созданий, которые никогда не были ими, пока, наконец, не появился он. Они называли его Носителем Знаний, стремясь использовать перерожденного в своих целях, вкладывая в него слишком много того, что было присуще только им.
А потом просто бросили, оставив на откуп несколько десятков случайных воришек, плотью которых и питалось это существо.

Только потом я понял, что, заглянув в мою душу, он почувствовал что-то родственное себе и отпустил, понадеявшись, что однажды я вернусь сам.
Говорят, монахи до сих пор обитают в разрозненных монастырях этого края, когда-нибудь я обязательно отправлюсь в один из них, но пока моя душа сжимается в комочек, когда за спиной раздаются чьи-то шаги, она-то знает куда больше меня.


**********


Автор -
- Ведьма



Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, nununu
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 20 фев 2018, 20:42 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
А. Буровский

************


БАБУШКА И ВНУЧКА


Пусть бабушка внучкину высосет кровь.
Граф А.К. ТОЛСТОЙ



...Это была очень милая, симпатичная, и в то же время очень обыкновенная девушка. Хорошенькое, очень заурядное лицо, приятная повадка, но все симптомы бытовой невоспитанности. Вторую жену Николая Гумилева кто-то назвал «умственно некрупной». Тамара тоже была «умственно некрупной», чудовищно необразованной, хотя жадной к знаниям, доброй и этичной и уж, конечно, далеко не глупой.
Девушка с хорошим вкусом, она одновременно писала неплохие стихи и очень непринужденно помогала себе при еде пальцами левой руки вместо кусочка хлеба; тонко чувствовала красоту закатного неба или старинной вазы и лезла ложкой в общее блюдо... Словом, девушка не без способностей, но чисто природных, биологических, потому что никто толком ее воспитанием отродясь и не думал заниматься. Да и некому – потому что родители Тамары были, по ее определению, «полеводы», жившие в самой глухомани одной из областей Сибири; их самих еще надо было воспитывать.
Девиц с сочетаниями таких качеств встречалось много среди моих сверстниц – в первом поколении вышедших из сибирской деревни. Судьба большинства складывалась вроде бы и неплохо, но что там произошло после 1991 года... не хочется даже и думать.
Сама по себе Тамара была мне совершенно неинтересна. Можете обвинять в снобизме – но вот неинтересна, и все. Интересна мне была ее бабушка... Потому что вот кто-кто, а Ульяна Тимофеевна, по всем рассказам, была женщиной весьма необычной.
Тамара помнила историю из своего совсем раннего детства. Тамара сидела на скамеечке вместе с бабушкой, смотрела, как едет по деревне свадебный кортеж. Едет и едет, проезжает мимо скамеечки, на которой Ульяна Тимофеевна с суровым видом сидит и лузгает семечки. И тут у телеги, на которой едут новобрачные, отваливается колесо...
Тамару особенно удивили лица взрослых на этой свадьбе: одновременно глупые, растерянные и испуганные... А потом вся свадьба, в том числе жених и невеста, сошли с телег, подошли к Ульяне Тимофеевне и стали кланяться ей до земли, просили не гневаться, погулять на их свадьбе...
– Не пойду! – зарычала старуха. – Нужна я вам там, старая карга!
– Нужна, еще как нужна, бабушка! – маслеными голосами увещевала деревня, увлекая за собой Ульяну Тимофеевну.
– Не звали – и теперь не зовите!
– По дурости не звали, Ульяна Тимофеевна, по дурости! Прости нас, дураков, не серчай, пошли с нами!
Кто-то ловко подхватил маленькую Тамару, понес на плече, стал показывать, кто, где и что привез... Уже потом принесли новое колесо, поставили на место треснувшего, вставили чеку, поехали дальше.
Запомнилось, как отец постоянно чинил забор. Вечно в заборе оказывалась сломанная доска, и отец, вздыхая, безропотно заменял эту доску. Лет до тринадцати Тамаре и в голову не приходило, почему отец вечно вставляет новые доски и тяжко вздыхает при этом. А когда девочке было тринадцать, взгляд бабушки задержался на некоторых выпуклостях ее фигуры... Совсем недавно выпуклостей не было. Бабушка заулыбалась и вскоре повела Тамару в лес, показывать разные травки. Это было вовсе не так уж интересно, а порой невыносимо скучно... Но бабушка сумела поставить дело так, что по-другому было и нельзя, что изучать травки надо, и что именно через травки шел путь к тому, что поважнее.
Этому другому бабушка тоже учила, и многое в другом очень тесно сочеталось с травками. Помню, у меня как-то сильно разболелась голова, и Тамара в два счета усадила меня к себе спиной, лицом к окну, стала прикасаться пальцами к вискам, нажимать, высунув язык от напряжения. Вот чего в ее поведении не было, так это легкости фокусника: «Вуаля! Получите кролика из шляпы!» Вела себя Тамара, скорее как прилежная ученица, старательно подражавшая учителю. Но ведь помогло с головой!
– А еще надо бы тебе... – Тамара назвала травки, которые надо попить (и названия которых, разумеется, тут же вылетели у меня из головы).
– А от сглаза можешь? – довольно глупо спросил я, и Тамара покраснела и кивнула. Покраснела, привыкнув считать сглаз и прочую мистику чем-то совершенно неприличным. Как бы и нехорошо поминать сглаз в порядочном обществе. Матерщину в своем присутствии, кстати, Тамара легко допускала – привыкла к ней с раннего детства и от нее вовсе не краснела. Пустяки, дело житейское...
А кроме знания активных точек на человеческом теле и умения на них нажимать было и еще другое, к которому нужно было готовиться, готовиться и готовиться...
На всю жизнь Тамара запомнила, как открылась ей тайна сломанных досок в заборе, свистящий голос бабушки в полутьме баньки, ее почти что страшное лицо.
– Сделаешь доброе дело – тут же надо и злое! Построишь – тут же и разрушь! Хоть ветку обломи, хоть доску в заборе разрушь! Иначе саму тебя, как эту доску, переломит...
– А что надо сломать... Бабушка, неужели надо убивать?!
– Вовсе не надо. Агафья – та пауков в баньке душила, но, вообще-то, не обязательно. А сломать, испортить что-нибудь да надо.
– А как?
– Как добро творишь, так и ломай.
О чем идет речь, Тамара поняла скоро, когда к бабке принесли заходящегося криком малыша.
– Давно орет?
– Третий день...
– Ну, давайте.
Бабка унесла вопящий, изгибающийся сверток, что-то приговаривала, разворачивала, стала водить руками вдоль покрасневшего, прелого тельца.
– Что они его, не моют никогда?! – ворчала бабка и тут же Тамаре: – Видишь, что? Грязный он, вонючий, само собой – будет орать. А тут еще и сглаз...
Что бормотала бабка, Тамара не уловила, но похоже, что не в этом было дело, не в бормотании. И даже не в легком-легком массаже, касании тельца младенца было главное. Бабка напряглась, словно от нее через пальцы что-то переходило к младенцу, Тамара почувствовала – главное именно в этом.
Малыш внезапно замолчал, завертел головой, и взгляд у него изменился. То был взгляд напуганной зверушки, тут сделался осмысленный, изучающий. Громко сопящий мальчишка обнаружил возле себя чужих людей, скривил губы, собираясь зареветь... И почему-то не заревел: то ли влияние бабки, то ли попросту устал орать.
Бабка сгребла малыша, даже не стала толком заворачивать, вынесла переминавшейся с ноги на ногу матери, ждавшей с перекошенным лицом.
Едва кивнув рассыпавшейся в благодарности женщине, выскочила наружу. Явственно послышался звук: лопнула доска в заборе. А Ульяна Тимофеевна вернулась без капель пота на лбу, румяная, с довольнехонькой улыбкой и еще долго поила гостью чаем с вареньем, пеняла на плохо просушенные, нестиранные пеленки, пугала ее болезнями, с которыми и ей, Ульяне Тимофеевне, не справиться.
А Тамаре на всю жизнь запомнилось, как из бабушки в младенца как бы перетекало нечто, и высокий звук лопнувшей доски.
Помнила еще, как Ульяну Тимофеевну позвали к женщине, измученной до крайности камнями в почке. Стоял сильный мороз, шли на другой конец деревни. Платками закутались так, что, по словам Тамары, еле глаза было видно.
– Ох, Ульяна Тимофеевна, помогай... – метнулись к бабке с крыльца.
– Не мельтешите. Татьяна где?
– Фельдшер был, ничего не сказал...
– Фельдшер! – фыркнула бабка надменно.
Возле раскрытой кровати, на табуретке сидит, закусив губу, женщина с крупными каплями пота на лице. Сидит, и сразу видно: боится переменить позу, боится шелохнуться – так ей больно. Потому и сидит не на кровати, на жестком.
При виде Тамары губы, впрочем, тронула улыбка.
– Учишь, Тимофеевна? – чуть слышно.
– Учу, – коротко ответила бабка, как полено о полено стукнуло.
Зыркнула глазами, выгоняя прочь ненужных. И опять Тамара видела, как из бабушки как будто выходило что-то, перетекало в больную.
– Вот сейчас, сейчас... Гляди, Танюша, веду я его, веду... – Бабка говорила легко, нараспев, почти пела. – Вот сейчас должно и полегчать...
Татьяна кивнула, пока еще закусив губу, еще тяжело, с натугой втягивая воздух.
– Во-оот... Воо-от... Гляди, теперь он уже не опасный, камешек этот, – все пела, причитала бабка, и Тамара видела – женщина успокаивается. Ей уже не так больно и страшно: не так напряжено лицо, не так руки стиснули платье, глаза обрели выражение.
Тамара не могла бы сказать, сколько времени прошло, пока женщина выпрямилась, улыбнулась, сказала «ох...». Выпрямилась – еле заметно, улыбнулась чуть-чуть и сказала еле слышно. Но ведь сказала же?!
И еще работала Ульяна Тимофеевна, и Татьяна легла, наконец, и тихо, протяжно вздохнула – отпустила боль. Ульяне Тимофеевне кланялись, что-то совали, что-то сулили, полусогнувшись, бегали вокруг. Старуха решительно шла, закусив нижнюю губу, с окаменевшим лицом; щеки прочертили крупные капли из-под волос.
– Потом! – властно отстранила она свертки, чуть не бегом выскочила на стылую, уже под ранними звездами, улицу. И по улице шла чуть ли не бегом, с каким-то перекошенным лицом.
– Бабушка... Тебе нехорошо?
– Молчи, не суйся под руку.
Тамара чуть не задохнулась на морозе, пока Ульяна Тимофеевна не оказалась перед собственным домом. И внучка не поверила глазам своим: легко, сами собой поднимались ворота; сошли с петель, зависли на мгновение, с грохотом и треском рухнули, поднимая столбы снежной пыли.
– У-уфф... – Ульяна Тимофеевна перевела дух, почти как Татьяна, когда отпустила боль. Поймала взгляд внучки, усмехнулась:
– Ничего, Антон обратно насадит...
Тамара понимала – завтра отец, печально вздыхая, опять насадит ворота на место. Ей было жалко отца и смешно.
А бабушка уже стала обычной, почти как всегда. Разве что была очень усталой, долго и со вкусом пила чай, была неразговорчива весь вечер, но исчезло и не возвращалось жуткое выражение, подсмотренное у нее Тамарой по дороге от Татьяны.
Тамара понимала – бабушка что-то несла в себе. Что-то случилось там, у Татьяны, пока бабушка ее лечила. А потом это «что-то» бабушка унесла, не дала этому «чему-то» излиться и бросила «что-то» на ворота, не дав стать опасным для живых.
Другие знахарки, бабки-заговорницы, даже старухи, о которых говорили лишнее; даже те, кто держал дома иконы – все они боялись партийных активистов, идейных старичков, милиционеров, пионеров, стукачей, прочих мрачных сил «нового общества».
Бабка не боялась никого, а участковый сам боялся бабки. Все знали, что бабка умеет «набрасывать обручи». Про «обручи» Ульяна Тимофеевна объясняла так, что у человека душа – это не одно облачко, а несколько, и есть «уровни» самые главные.
– Византийский крест видела? Как человек, который стоит, раскинув руки, верно? Вот одно облако так и идет, сверху вниз, а другое – наперекрест; там, где человек раскинул бы руки, или чуть ниже. А еще у византийского креста есть перекладинка, где у человека голова. Тут тоже облако важное, вот тут, – Ульяна Тимофеевна помахивала рукой где-то на уровне ушей. – И третья перекладина есть, вот тут, косая. – Ульяна Тимофеевна проводила рукой наискось от левого бедра к правому. – Так вот и у человека, душа тут живет; если уметь видеть, вроде облачка тут держится все время. Обруч накинуть – это не дать душе спокойно ходить, на этом уровне клубиться. Человеку надо, чтобы на всех уровнях жила душа, без помех, и куда обруч накинешь – там будет плохо. Если я обруч накину на эту душу, наверху, – человек ума лишится и помрет. Если вот сюда, – бабка проводила по груди, – то сердцем станет болеть.
– Сразу помрет?!
– Можно, конечно, и не сразу... Обручей до трех кидают, чтобы не сразу. Вот Егору (это участковый) я один обруч накинула, он сразу прибежал: «Тимофеевна, за что?! Я, мол, тебе... Да все, что хочешь...»
Тамара знала: бабушка не хвастает. Участковый действительно при виде Ульяны Тимофеевны всегда первым снимал фуражку, деревянно улыбался; сойдя с тротуара, пропускал бабку: «Здравия желаю...». Бабка степенно кивала.
– Я ему – ты не на меня, мол, думай. Ты на себя думай. Будешь невинных мордовать, не то еще будет.
...Тогда у Дементьевых пропал новый лодочный мотор, и Дементьев подал заявление – мол, якобы шастал возле его сарая соседский Колька – ненамного старше Тамары.
Участковый посадил Кольку в КПЗ и взял парня в такой оборот, что, наверное, скоро сознался бы Колька. За парнем водились какие-то мелкие глупости – отнимал деньги у младших, вытаскивал рыбу из вершей. А заступиться было некому: отец Кольки пожелал остаться неизвестным. Мать мыла в школе полы – техничка. И, скорее всего, замордовал бы, заставил бы сознаться Кольку участковый Егор Васильевич, не упади мать Кольки в ноги Ульяне Тимофеевне. Мол, близко не подходил Колька к лодочному мотору, а сбыл мотор сам старший Дементьев, потому что хотел откупиться от Любки, а Любке надо травить плод от Дементьева, а сам Дементьев что хочешь сделает, чтобы до жены бы это дело не дошло.
Любка – почти тридцатилетняя Любовь Аркадьевна – и правда уезжала недавно, вроде проведать сестру.
Ульяна Тимофеевна слушала Колькину маму, пила с блюдечка чай, усмехалась, и высказывалась в духе, что если и правда решил Дементьев погубить невиновного – с него же и взыщется, и сам же он во всем сознается.
– Любка и та скорей сознается, чем этот!
Бабка скосила глаз на гостью, усмехнулась... И женщина вдруг выпрямилась на стуле, окаменела лицом.
– Ну то-то... Дай мне времени, Елена. За два дни ничего не случится, а мне как раз два дни нужно.
Через два «дни» было полнолуние. В эту-то августовскую ночь Тамара и услышала про «обручи», но до этого бабка долго, весь вечер раскладывала карты, что-то бормотала, что-то прикидывала, соединяла... А потом ушла в баньку в полночь, а что делала там – не рассказала.
Наутро примчался участковый...
– Ты ему на сердце, бабушка?..
– Нет, зачем же? Я ему сюда, на... (на бедра – скажу я читателю, но бабка употребила совсем другое выражение. – А.Б.). Для многих мужиков тут самое страшное. Как накинешь, и «стоячка» у него кончится, – объясняла бабка внучке с простотой и доходчивостью первобытного человека.
У нее все было просто, все называлось своими именами, и слов научных, изящных и приемлемых в салонах никто как-то и не искал. «Если мы срыгивали – то мы так и говорили – срыгиваем». Если речь шла о «стоячке», бабушка так и объясняла тринадцатилетней внучке, понятия не имея о «научном» слове «эрекция» и нисколько в нем не нуждаясь.
– Так это только первый обруч. Если набросить второй, куда хуже будет. А после третьего уже и сама ничего не поправишь. Если наверх бросать обручи, на сердце, третий – это верный конец, а часто помирают и после второго.
Тут Тамаре совсем стало жутко, хотя и самовар, и чай вприкуску (другого бабушка не признавала), и сама Ульяна Тимофеевна в цветастом халате были как бы воплощениями домашнего уюта, стабильности и положительности.
Ульяна Тимофеевна усмехнулась, перевела разговор на травки, на пользу людям от этих знаний. Тамара понимала, что от «обручей» тоже может быть польза – отпустил же участковый, Егор Савельев, ни в чем не повинного Кольку... А если бы не бабка, мог бы и замордовать. И с тех пор ведет себя участковый тихо, бабки боится. А не боялся, мог бы и снова взяться за кого-то беспомощного, молодого, без влиятельной, сильной родни. Тамара представляла, что за ней захлопывается дверь камеры, представляла, как подходит к ней участковый с куском резинового шланга и какое у него при этом лицо... Ей становилось так жутко, что сердце застревало, начинало мелко колотиться в горле.
Дементьев тоже прибегал, но с ним Ульяна Тимофеевна беседовать не захотела, и он побежал к участковому. Что потом было у Дементьевых, Тамара не знала, но что Дементьев подарил Кольке велосипед и ходил очень пришибленно, робко, это видели все.
Выходило, и умение «накидывать обручи» – очень даже полезное умение, но все-таки от этих мыслей становилось страшно и неприятно.
Впрочем, сама Тамара не смогла бы ни «набросить обруч», ни переместить камень в почке, ни даже снять ворота с петель или поломать доску в заборе.
Про все эти вещи Тамара слушала, знала о них, наблюдала, как делает бабка, но как именно надо что делать, не имела ни малейшего представления. И похоже, что обучиться именно этому обыкновенными способами было и нельзя. Бабка знала совершенно иные способы обучения, совсем не похожие на усвоение знаний и приобретение умений и навыков. Тут было что-то совсем другое, но бабка вовсе не спешила передавать это знание.
В обучении внучки существовала железная последовательность, и ее нельзя было нарушить: надо было сперва обучить внучку работе с травами. Посмотреть, как у нее получается, и обучить работе с активными точками, массажу и знанию человеческого тела. Опять же посмотреть, что получается у девицы, каковы ее способности, а потом уже можно было и того... и посвящать в самое «знание».
Посвящать было совсем не просто, потому «знание», как ни крути, оказывалось теснейшим образом связано с нешуточными силами. Эти силы можно считать своеобразными силами природы, называют их и силами добра и зла... Кому как нравится! Но вот вам информация к размышлению – необходимость, сделав что-то хорошее, немедленно сделать и зло. Иначе саму «знающую» (не поворачивается язык произнести классическое «ведьма») буквально распирает изнутри; она мучается, и если не причинит вреда чему-то, может серьезно заболеть. Ни светлые силы, ни чисто природные явления волей ко злу не обладают.
«Знающие», если называть вещи своими именами, брали силу у зла и ухитрялись обращать ее в добро, отделываясь ломаными досками и сброшенными с петель воротами. Как позволяло это само зло или какая сила ограничивала зло – выше моего разумения.
Во всяком случае, бабка, хоть и считала себя христианкой, в церковь не ходила – в церкви ей становилось плохо. А занимаясь другим, снимала крест. Так что кто-кто, а светлые силы ей совершенно точно не помогали.
Все знали, что посвящать нового человека опасно, и опасно в первую очередь для того, кого посвящают. Бог... (или вовсе не Бог?) знает, с чем может столкнуться неофит сразу после посвящения. Бывало, и ума лишались те, кто получал силу без возможности ею распорядиться.
И в любом случае посвященный уже не мог жить так, словно у него не было этой силы. «Знание» требовало проявлять себя, его нельзя было держать про запас, как муку в домашнем ларе. «Знающая» должна была творить добро и зло, сама выбирая, что предпочесть, в каком соотношении.
«Знание» оборачивалось образом жизни, ставившем женщину в положение исключительное и несколько страшное. В положение колдуньи, которая уже не будет обычной деревенской женщиной. От нее отшатнутся и подружки, и большинство парней, и опасливое полууважение, полустрах станут обычнейшими чувствами односельчан.
К ней пойдут с просьбами, понесут подарки, будут уговаривать и льстить. А ведь это соблазн, и немалый – взять подношение, не очень думая – нравственно ли то, о чем просят? Правильно ли будет исполнить? Хорошо ли «набросить обруч»? Виноват ли этот человек, ушедший к подружке заказчицы? Ведь подарок, он такой красивенький...
И еще соблазн – помочь таким милым, таким хорошим людям, знакомым с детства. Ну что же, что вот сегодня, именно в этой истории чуть-чуть неправым... Все иногда бывают неправыми, а люди такие милые, такие хорошие, такие свои... Ну как же им не порадеть?!
Есть и опасность начать судить других людей, присвоив себе право карать и миловать, встав над всем остальным человечеством, как языческое божество. Превратиться в столп гордыни, в идол собственного самомнения.
И все эти пути вели к одному – к тому, чтобы стать пособницей сил зла, уже лишенной своей воли и права принимать решения. К тому, чтобы погибнуть, и не только физически.
Нужно было, чтобы девица готова была принять такую судьбу, судьбу «знающей», и все опасности такой судьбы. Не согнуться, не сломаться под ношей. Не превратиться ни в злобную мерзавку, ни в стяжательницу, ни в эдакого судию своих ближних, владеющего истиной в последней инстанции.
Посвящать надо было совсем молодую девицу, и непременно девственную. Ульяна Тимофеевна очень популярно объяснила внучке, что сделает с ней, если внучка затеет «гулять» с парнями. Если будет «обжиматься», а «совсем большого худа» еще не сделают, «целки не сломают», она только отходит внучку вожжами так, что внучка будет отлеживаться несколько дней. А если сотворят «большое худо», добрая бабушка отрубит внученьке голову. Вот этим топором – объясняла бабушка для наглядности.
– Ты верила, что отрубит?
– Верила...
Но думаю... уверен! Бабушка свирепствовала зря. Потому что Тамара и в двадцать с небольшим оставалась девственницей, и не потому, что никому не нравилась. Девочка она была серьезная, хотела сначала влюбиться. Ее кратковременные увлечения парнями были ужасно наивными, трогательными, полудетскими. Была, конечно, и у Тамары своя чувственность, но слабенькая, девчоночья, и уж, конечно, не было у нее ни малейшей потребности в «ломании целки» с первым встречным.
Но Ульяна Тимофеевна, понятное дело, не могла рисковать. Ей нужна была внучка взрослая, не подросток, не совсем юная девушка, но и сохранившая себя, не растратившая первых сил.
И Ульяна Тимофеевна, оберегая Тамару, ждала, когда внучка еще подрастет, чтобы передать ей свою силу. Но вот этого она и не успела.




@


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Fiona, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 20 фев 2018, 20:44 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
@





Родители Тамары, конечно же, прекрасно понимали – Ульяна Тимофеевна, как может, подготавливает смену. И уж, конечно, понимали, кого готовят на роль смены. Почему ни мать, ни отец не сказали ни слова, не воспрепятствовали ничем? Может быть, для их простых душ несколько месяцев, тем более год или два были таким большим промежутком времени, что и думать про это не стоило? Или знали, что передавать силу «знающая» должна перед концом, а жилистая, здоровая Ульяна Тимофеевна казалась им чуть ли не вечной? Или попросту не думали пока вообще ни о чем, ждали, как само повернется? Так сказать, гром не грянул, мужик и не перекрестился? Во всяком случае, родители встали между бабушкой и внучкой, когда бабушка слегла и быстро стала умирать.
Все произошло просто стремительно – еще в марте Ульяна Тимофеевна прошла двенадцать километров по зимнику проведать знакомую, а в апреле уже не выходила из дому. А в мае в огромном сундуке у бабушки нашлась, среди всего прочего, и шкура черной козы. К июню, к выпускным экзаменам Тамары, бабушка легла на эту шкуру стала ждать своего конца.
Честно говоря, я никогда не слыхал, чтобы взрослая девица испугалась бы умиравшей бабушки: запавших глаз, заострившегося носа, натянувшейся на скулах блестящей кожи. Слышал, наоборот, о жалости, сочувствии, о приступе родственных чувств. Тамара же, накануне вечной разлуки, изменившейся бабушки стала бояться.
– У нее глаза изменились. Стали круглые, злые, без век... Прямо как у волка из сказки... Страшные стали глаза. Это она была и не она. Подойду к двери – руки двигаются, как будто не бабушка ими двигает; челюсти как-то жуют... необычно, не по ее. Нехорошо как-то. Засмеется – мне страшно. А в доме еще эхо, и как будто в подполье, на чердаке тоже шорохи, тоже вроде бы кто-то бормочет...
– Может, это она от мучений?
– Может быть.
Долго отходила, очень трудно. Боли такие, что до крика. И становится очевидно, что если уж до крика – у властной, всегда себя державшей Ульяны Тимофеевны – значит, правда ужасные боли. Бабушка умирала, бабушка уже выглядела, как труп, но все не могла умереть. Было еще одно важное дело... гораздо важнее, чем лечь на шкуру черной козы. Бабушка просила чаю, ей приносили.
– Нет, мне с серебряной ложкой.
И держала, не отдавала ложку.
– Внученька... Тома... На ложку.
Отослать куда-то Тому не могли – шли выпускные экзамены в школе. Но родители следили, ни на минуту не оставляли одну, тем более одну вместе с бабкой. Если не отец следит, то мать. Тогда мать оттащила Тамару, надавала ей тумаков, прогнала прочь.
Бабушка просила достать ей что-то из своего сундука. Отец смотрел, и смотря по просьбе давал или нет. Ничего из металла не дал.
– Хоть гвоздя дайте, – плакала бабка. Она уже не могла встать, взять самой. Стоило приподнять одеяло – пробивалось тяжелое, за много уже дней зловоние.
Гвоздя не давали. Как-то дали чай в стакане и в латунном подстаканнике. Бабка долго бормотала что-то, опять просила Тамару принять. На этот раз оттаскивал отец; с бешеными глазами стиснул руку так, что выступили синяки, свистящим шепотом пообещал спустить шкуру, что неделю не сможет сидеть.
– И чтобы близко тебя не было!
Много лет родители Тамары пользовались многим, что приносили матери и теще. Пользовались и боязливым уважением, окружавшим семью, и защитой им, маленьким людям. Родители категорически не хотели, чтобы их юная дочь сама стала ведьмой. Что было непоследовательно, конечно.
В тот вечер, после подстаканника, родители долго шептались. На другой день отец пришел с чем-то, завернутым в старый мешок. Залез на чердак и стал там вовсю колотить. Слез без предмета в мешке.
– У нас дом старинный был, ему лет двести. Через всю крышу – балка толстая, матица. Теперь такую не во всех домах строят, а у нас была... Вот отец в балку и вколотил другую палку – кол. Матица-то из лиственницы, а кол я потрогала, понюхала – осина это.
– Точно можешь сказать, что осина?
– Ну какая деревенская девчонка ошибется?! Осина это. Если б отец щели не нашел, никогда бы кола не забил.
После этого стала у бабки гнить нога... Больше ничего не изменилось, а вот нога стала гнить очень больно. Ульяна Тимофеевна позвала дочь:
– Лиза... скажи своему дураку... Скажи Антону... Если не умеет, пусть тогда и не берется.
Что передала мать отцу, Тамара не слышала, но осиновый кол из матицы пропал. Нога гнить у бабки перестала. А Тамара закончила школу, и папа с мамой стали вовсю собирать ее ехать учиться... Только что, еще в апреле, они ей и думать запретили про медицинский. Во-первых, там конкурс большой, не поступит. Во-вторых, рано ей из дому уезжать, молодая еще. Вот, может быть, года через два... В-третьих, почему в медицинский? Пусть посидит, подумает, а поработать можно и в конторе леспромхоза... Находились доводы даже и «в-двадцатых».
В общем, очень не хотели папа и мама отпускать единственную дочь, а тут вдруг сразу все переменилось. И опять находились свои доводы «в-двадцатых», но уже совсем в другую сторону. И учиться девочке надо. Все учатся, а она что, урод?! И нечего сидеть сиднем в деревне, надо себя показывать и людей смотреть. И нечего здесь замуж выходить, за какого-нибудь комбайнера, там, небось, и получше найдется. И вообще, что тут пропадать, – в глуши, среди сплошного бескультурия.
У Тамары было такое ощущение, что ее быстро-быстро собирают и быстрее-быстрее, взашей, выпроваживают из дома. Понятно, подальше от бабки. Им и проститься не дали.
Уже бибикала машина во дворе, уже простилась Тамара со всеми своими подружками, когда дали ей зайти в комнату к бабушке. Мама слева, папа справа, каждый держит Тамару за руку. Бабка посмотрела своими новыми, нехорошими глазами, пожевала провалившимся ртом. Спросила.
– Про Лукерью помнишь?!
– Помню...
– Ну и ладно. И прощай, и все...
Родители чуть ли не силой вытащили Тому из комнаты, где скоро должна была перестать мучиться ее бабка. И она сама не знала, слышала она далеко-далеко, на пределе, когда машина уже выехала за околицу, позади тоскливый вой, страшнее волчьего, или ей все же почудилось.
А Лукерья была подруга бабки, по какому-то лесному месту, где они вместе учились. Что это было за место, где находилось – Ульяна Тимофеевна никогда не говорила, только значительно усмехалась. И рассказывала только, как собирали травы, как их варили, что пробовалось и как получалось. Тамара знала и адрес Лукерьи Алексеевны. С самого начала, когда бабка еще ходила, был разговор – если будет Тамара в Большом Городе – пусть зайдет к Лукерье, передаст от Ульяны привет. Адрес такой-то, запомни. Адрес Тамара запомнила; память у нее была отличная, ничем почти не обремененная, разве что вот рецептами травяных сборов.
Лукерья Алексеевна жила в частном секторе, в буйном, в дурном, пьяном пригороде, где ни один праздник не обходился без пробитых голов, поножовщины и мордобоя. Знала бы Тамара, куда идет – никогда не пошла бы одна. И нарвалась, конечно: несколько местных мальчиков самого отпетого вида, такие же девочки:
– Кто это тут шляется по нашей улочке?! Почему разрешения не спросила?!
И трудно сказать, каким унижением, а то и какой уголовщиной обернулся бы вечер, не назови Тамара, к кому идет.
– А-аа...
И шайка расступилась, откровенно поджала хвосты. Почти бегом влетела Тамара в ограду вросшего в землю по завалинку очень старинного дома. Лукерья Алексеевна оказалась маленькой сгорбленной старушкой, добродушной, веселой и шустрой. Поила гостью чаем, вспоминала, как собирали травы с Ульяной, как вместе учились... тоже не уточняя, где именно.
– Что ты не «знаешь», тут ничего плохого нет... Ульяну жалко. Ну что мне с тобой делать... Оставлять я тебя не хочу, да и травки ты немного знаешь. Хочешь знать про них больше? Тогда приходи ко мне, пособираем вместе и поварим.
Как хотите, но ни о травяном учении, ни о «знании» Тамара ничего Лукерье Алексеевне не говорила.
– Что, будешь ко мне ходить?
– Буду... Только тут страшно. Пристают, и вообще...
– Я тебе охрану дам, не бойся.
И когда Тамара шла обратно в общежитие, с ней рядом бежала охрана... Вернее сказать, что не рядом, а на некотором расстоянии. Сперва просто удивлялась Тамара, что пустеет перед нею улица. Шагов за пятьдесят вдруг исчезает народ – заходит в ограду, удаляется в поперечные улочки, двигается дальше куда-то... Только никого возле Тамары не оказывается, и идет она по улице одна. Так и шла до самого общежития, через полгорода, словно гуляла одна по улице. Просто чудесно прошлась!
И только перед дверями обернулась Тамара и заметила собачку... Маленькую такую, лохматую, черную, размером чуть больше таксы. У собачки острые бусинки красненьких глаз сверкнули так, что видно это было очень хорошо, даже с расстояния метров в тридцать... Это была очень обычная дворовая собачонка, самая настоящая шавка; но уверена была Тамара, что мало кто решил бы по доброй воле подойти к этой собачке или долго смотреть на нее, вызывать у собачки интерес.
Так и ходила Тамара весь год к Лукерье Алексеевне. Через весь большой и шумный город, через дурной пьяный пригород, и ничего дурного не случилось.
Только раз захотела Тамара подойти к собачке поближе, после какого-то студенческого праздника... Но собачка тут же повернулась и побежала, сохраняя то же расстояние – примерно тридцать метров. И Тамара как-то сразу почувствовала, что подходить к этой собачке не надо и никакой настойчивости тоже не надо проявлять.
Эту историю я записал уже недавно. Тогда, в конце 1970-х, общаясь с Тамарой, я записывал только некоторые, особенно интересные, фрагменты, диалоги, детали длинных историй. Сейчас записал полностью, как рассказали, продаю, за что купил.
Не буду врать, что был лично знаком со старушками. Ульяна Тимофеевна давно уже померла, и даже вещи из ее сундучка предусмотрительные родственники сожгли: кто его знает, что может произойти с Тамарой, если она их возьмет...
Знакомить с Лукерьей Алексеевной Тамара категорически отказалась, и единственно, кого я видел своими глазами, это собачку. Маленькую, черную и лохматую. Очень обычную собачку. Но когда я пошел в сторону собачки, она не стала убегать, вот в чем дело.
Собачка, как кошка, выгнула спину дугой, повернула в мою сторону морду, оскалилась и стала прыгать в мою сторону. В каждом прыжке делала она не меньше полуметра, и я не смогу описать, какой мерзкой, отвратительной была собачья улыбка. Я даже не мог представить себе, что вообще может существовать собака, вызывающая такое отвращение, как эта черное лохматое животное. И глаза... Крохотные, багрово-красные, они как будто испускали лучики, и было в этих глазах что-то от скверного сна, дурного полуночного крика, кошмара, когда непонятно, что происходит в реальности, а что померещилось.
Нет, как бы я ни описывал, у меня вряд ли получится. Но поверьте – это было и страшно, и невыразимо, чудовищно мерзко. Находиться рядом с собачкой я просто физически не мог и быстро забежал в подъезд. А когда выглянул из окна второго этажа, собачки уже нигде не было.
В город, где тогда учился мой друг, я приехал последний раз в 1993 году, на научную конференцию, и прошелся, конечно, по знакомым улицам, доставил себе удовольствие. Но куда ходила Тамара, я не знал и не знаю, а с самой Тамарой потерял всякую связь, и какова ее судьба – представления не имею.
Да и мой друг не вспоминал о ней много лет – они ведь были только одногруппниками и года три жили в одном общежитии. Знаю только, что Тамара поступала в медицинский и не поступила. А потом с теми же баллами ее взяли в университет. Она закончила его и, наверное, уехала домой. А мой друг тоже отучился, вернулся в Красноярск и стал трудиться в Институте леса и древесины. С 1994 года он преподает в одном итальянском университете.
Вот и все.



**********


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, nununu, Sfiris, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 21 фев 2018, 17:17 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
**************



Орест Сомов

КИКИМОРА



Рассказ русского крестьянина на большой дороге




— Вот видите ли, батюшка барин, было тому давно, я еще бегивал босиком да играл в бабки… А сказать правду, я был мастер играть: бывало, что на кону ни стоит, все как рукой сниму…

— Ты беспрестанно отбиваешься от своего рассказа, любезный Фаддей! Держись одного, не припутывай ничего стороннего, или, чтобы тебе было понятнее: правь по большой дороге, не сворачивай на сторону и не режь колесами новой тропы по целику и пашне.

— Виноват, батюшка барин!.. Ну дружней, голубчики, с горки на горку: барин даст на водку… Да о чем бишь мы говорили, батюшка барин?

— Вот уже добрые полчаса, как ты мне обещаешь что-то рассказать о Кикиморе, а до сих пор мы еще не дошли до дела.

— Воистину так, батюшка барин; сам вижу, что мой грех. Изволь же слушать, милостивец!

Как я молвил глупое мое слово вашей милости, в те поры был я еще мальчишкой, не больно велик, годов о двенадцати. Жил тогда в нашем селе старый крестьянин, Панкрат Пантелеев, с женою, тоже старухою, Марфою Емельяновною. Жили они как у бога за печкой, всего было довольно: лошадей, коров и овец — видимо-невидимо; а разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. Двор у них был как город: две избы со светелками на улицу, а клетей, амбаров и хлебных закромов столько, что стало бы на обывателей целого приселка. И то правда, что у них своя семья была большая: двое сыновей, да трое внуков женатых, да двое внуков подростков, да маленькая внучка, любимица бабушки, которая ее нежила, холила да лелеяла, так что и синь пороху не даст, бывало, пасть на нее. Все шло им в руку; а все крестьяне в селении готовы были за них положить любой перст на уголья, что ни за стариками, ни за молодыми никакого худа не важивалось. Вся семья была добрая и к богу прибежная, хаживала в церковь божию, говела по дважды в год, работала, что называется, изо всех жил, наделяла нищую братию и помогала в нужде соседям. Сами хозяева дивились своей удаче и благодарили господа бога за его божье милосердие.

Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде были людьми зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору: а та пора началась от рождения внучки, любимицы бабушкиной. Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старою Марфой, в особой светелке. Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка спать, как малютка умается играя, с растрепанными волосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмотрит — лицо у Вари чистехонько, бело и румяно как кровь с молоком, волосы причесаны и приглажены, инда лоск от них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта белым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий пух. Дивились старики такому чуду и между собою тишком толковали, что тут-де что-то не гладко. Перед тем еще старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка жужжит в потемках; а утром, бывало, посмотрит — у нее пряжи прибавилось вдвое против вчерашнего. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ночник с вечера и сговорятся целою семьею сидеть у постели Вариной всю ночь напролет… Не тут-то было! незадолго до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где сидел; а поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной храпит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит взад и вперед по воздуху, словно маятник в больших барских часах; третий зевнул до ушей, когда нашла на него дрема, не закрыл еще рта — и закоченел со сна; четвертый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до пробуду. А в те часы, как они спали, холенье и убиранье Вари шло своим чередом: к утру она была обшита и обмыта, причесана и приглажена как куколка.

Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она чего до ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу; а только чудились ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными перышками, которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же Варюша видала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светелки — превеликую и претолстую кошку, крупнее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми крапинами, с большою уродливою головою, с яркими глазами, которые светились как уголья, с короткими толстыми ушами и с длинным пушистым хвостом, который как плеть обвивался трижды вокруг туловища. Кошка эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда Варе случалось проходить мимо ее, то кошка умильно на нее поглядывала, поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и протягивала к девочке длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые как серпы высовывались из-под пальцев. Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и сама иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, которая, сдавалось Варе, была холодна как лед.

Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора; и хотя не видели от нее никакого зла, а все только доброе, однако же, как люди набожные не хотели терпеть у себя в дому никакой нечисти. У нас был тогда в деревне священник, отец Савелий, вечная ему память. Нечего сказать, хороший был человек: исправлял все требы как нельзя лучше и никогда не требовал за них лишнего, а еще и своим готов был поступиться, когда видел кого при недостатках; каждое воскресенье и каждый праздник просто и внятно говаривал он проповеди и научал прихожан своих, как быть добрыми христианами, хорошими домоводцами, исправно платить подати государю и оброк помещику; сам он был человек трезвенный и крестьян уговаривал отходить подальше от кабака, словно от огня. Одно в нем было худо: человек он был ученый, знал много и все толковал по-своему.

— А разве крестьяне ему не верили?

— Ну, верили, да не во всем, батюшка барин. Бывало, расскажут ему, что ведьма в белом саване доит коров в таком-то доме, что там-то видели оборотня, который прикинулся волком либо собакой; что в такой-то двор, к молодице, летает по ночам огненный змей; а батька Савелий, бывало, и смеется, и учнет толковать, что огненный змей — не змей, а… не припомню, как он величал его: что-то похоже на мухомор; что это-де воздушные огни, а не сила нечистая; напротив-де того, эти огни очищают воздух; ну, словом, разные такие затеи, что и в голову не лезет. Это и взорвет прихожан; они и твердят между собою: батька-де наш от ученья ума рехнулся.

— Глупцы же были ваши крестьяне, друг Фаддей!

— Было всякого, милосердый господин: ум на ум не приходит; были между ними и глупые люди, были и себе на уме. Все же они держались старой поговорки: отцы-де наши не глупее нас были, когда этому верили и нам передали свою старую веру.

— Вижу, что благомыслящий священник не скоро еще вобьет вам в голову, чему верить и чему не верить. Об этом надобно б было толковать сельским ребятам с тех лет, когда у них еще молоко на губах не обсохло; а старым бабам запретить, чтоб они не рассевали в народе вздорных и вредных суеверий.

— Как вашей милости угодно, — проворчал Фаддей и молча начал потрогивать вожжами.

— Что ж ты замолчал? Рассказывай дальше.

— Да, может быть, мои простые речи не под стать вашей милости, и у вас от них, как говорится, уши вянут?.. Мы, крестьяне, всегда спроста соврем что-нибудь такое, что барам придется не по нутру.

— И, полно, приятель: видишь, я тебя охотно слушаю, и ты славно рассказываешь. Неужели ты доброю волею отступишься от гривенника на водку, который я тебе обещал?

— Ин быть по-вашему, батюшка барин, — промолвил Фаддей, веселее и бодрее прежнего. — Вот видите ли, старики и взмолились отцу Савелью, чтоб он отмолил дом их от Кикиморы. А отец Савелий и давай их журить: толковал им, что и старикам, и девочке, и всей семье только мерещилось то, чему они будто бы сдуру верили; что Кикимор нет и не бывало на свете и что те попы, которые из своей корысти потворствуют бабьим сказкам и народным поверьям, тяжко грешат перед богом и недостойны сана священнического. Старики, повеся нос, побрели от священника и не могли ума приложить, как бы им выжить от себя Кикимору.

В селении у нас был тогда управитель, не ведаю, немец или француз, из Митавы. Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович, а прозвища его и вовсе пересказать не умею. Земский наш Елисей, что был тогда на конторе, в Дреком доме, называл его еще господин фон-барон. Этот фон-барон был великий балагур: когда, бывало, отдыхаем после работы на барщине, то он и пустится в россказни: о заморских людях, ростом с локоть, на козьих ножках, о заколдованных башнях, о мертвецах, которые бродят в них по ночам без голов, светят глазами, щелкают зубами и свистом пугают прохожих, о жар-птице, о больших морских раках, у которых каждая клешня по полуверсте длиною и которых он сам видал на краю света… Да мало ли чего он нам рассказывал: всего не складешь и в три короба. Говорил он по-русски не больно хорошо: иного в речах его, хоть лоб взрежь, никак не выразумеешь; а начнет, бывало, рассказывать — так и сыплет речами: инда уши развесишь и о работе забудешь; да он и сам на тот раз не скоро, бывало, о ней вспомнит. Крестьяне были той веры, что у Вот-он Ивановича было много в носу; что до меня, я ничего не заметил, кроме табаку, который он большими напойками набивал себе в нос из старой, закоптелой тавлинки. Он, правда, выдумывал на барском дворе какие-то машины для посева и для молотьбы хлеба; только молотильня его чуть было самому ему не размолотила головы, и сколько ни бились над нею человек двенадцать — ни одного снопа не могли околотить; а сеяльная машина на одной борозде высеяла столько, сколько на целую десятину в нее было засыпано. Однако же крестьяне все по-прежнему думали, что в нем сидит бесовщина и что его недостанет только на путное дело. К нему-то на воскресной мирской сходке присоветовали старому Панкрату идти с поклоном и просьбою, чтоб он избавил его дом от вражьего наваждения.

Пантелеич с старухою пустились в барский двор, где жил тогда Вот-он Иванович, и принесли ему, как водится, на поклон барашка в бумажке, да того-сего прочего, примером сказать, рублей десятка на два. Наш иноземец было и зазнался: "Сотна рублоф, менши ни копейка". Насилу усовестили его взять за труды беленькую, и то еще — отдай ему деньги вперед. Да велел он старикам купить три бутылки красного вина: его-де Кикиморы боятся; да штоф рому и голову сахару — опрыскивать и окуривать избу с наговором. Нечего было делать; старик отправил самого проворного из своих внуков на лихой тройке за покупками, и к вечеру как тут все явилось. Пошли с докладом к Вот-он Ивановичу, он и приплелся в дом к Панкрату, весь в черном. Сперва начал отведывать вино, велел согреть воды, отколол большой кусок сахару, положил в кипяток и долил ромом; и это все он отведывал, чтоб узнать, годятся ли снадобья для нашептыванья. Вот как выпил он бутылку виноградного да осушил целую чашку раствору из рому с сахаром, — и разобрала его колдовская сила. Как начал он петь, как начал кричать на каком-то неведомом языке, — ну, хоть святых вон неси! Велел подать четыре сковороды с горячими угольями, всыпал в каждую по щепотке мелкого сахару и расставил по всем четырем углам; после того шептал что-то над бутылками и штофом, взял глоток рому в рот, пустился бегать по избе да прыскать на стены, ломаться да коверкаться, кричать изо всей силы, инда у всех волосы дыбом стали. Так он принимался до трех раз; после сказал, что все нашептанные снадобья должно вынесть из дому в новой скатерти и никогда ничего этого не вносить снова в дом; что с ними-де вынесется из дому Кикимора; велел подать скатерть, положил в ее бутылки, штоф и сахар, поздравил хозяев с избавлением от Кикиморы и понес скатерть с собою, шатаясь с боку на бок, надобно думать, от усталости.

— Что же, Кикимора больше не оставалась в доме Панкратовом?

— Вот то-то и беда, сударь, что вышло наоборот. Видно, что колдовство нашего фон-барона было не в добрый час, или он кудесник только курам на смех, или просто хотел надуть добрых людей и полакомиться на чужой счет; только вышло, как я вам сказал, наоборот. Доселе Кикимора делала только добро: холила ребенка и пряла на хозяйку, никто ее за тем ни видал, ни слыхал; а с этих пор, видно ее раздразнили шептаньем да колдовством, она стала по ночам делать всякие проказы. То вдруг загремит и затрещит на потолке, словно вся изба рушится; то впотьмах подкатится клубом кому-либо из семьян под ноги и собьет его как овсяный сноп; то, когда все уснут, ходит по избе, урчит, ревет и сопит как медвежонок; то середь ночи запрыгает по полу синими огоньками…

Словом, что ночь, то новые проказы, то новый испуг для семьи. Одну только маленькую Варю она и не трогала; и ту перестала обмывать и чесать, а часто на рассвете находили, что ребенок спал головою вниз, а ногами на подушках.

Так билась бедная семья круглый год. В один день пришла к ним в дом старушка нищая, вся в лохмотьях, и лицо у нее сжалось и сморщилось, словно сушеная груша или прошлогоднее яблоко от морозу. Тетка Емельяновна, как вы уже слышали, сударь, была старуха добрая и любила наделять нищую братию. Посадила она божью странницу за стол, накормила, напоила, дала ей денег алтын пять и наделила ее платьишком. Вот нищая и начала молить бога за всю семью; а после молвила: "Вижу, православные христиане, что господь бог наградил вас своею милостью: дом у вас как полная чаша; только не все у вас в дому здорово". — "Ох! Так-то нездорово, что и не приведи бог! - отвечала тетка Марфа. — Посадили к нам, знать недобрые люди из зависти, окаянную Кикимору; она у нас по ночам все вверх дном и ворочает". — "Этому горю можно помочь; у вас не без старателей. Молитесь только богу да сделайте то, что я вам скажу: все как рукою снимет". — "Матушка ты наша родная! — взмолилась ей Емельяновна. — Чем хочешь поступимся, лишь бы эту нечисть выжить из дому". — "Слушайте ж, добрые люди! Сегодня у нас воскресенье. В среду на этой неделе, ровно в полдень, запрягите вы дровни… Да, дровни; не дивитесь тому, что нынче лето; этому так быть надобно… Запрягите вы дровни четом, да не парой…" — "Как же этому можно быть, бабушка? — спросил середний внук Панкратов, молодой парень лет семнадцати и, к слову сказать, большой зубоскал. — Ведь что чет, что пара — все равно!" — "Велик, парень, вырос, да ума не вынес, — отвечала ему старуха нищая, — не дашь домолвить, а слова властно с дуба рвешь. Вот как люди запрягают четом, да не парой: в корень впрягут лошадь, а на пристяжку корову, или наоборот: корову в корень, а лошадь на пристяжку. Сделайте же так, как я вам говорю, и подвезите дровни вплоть к сеням; расстелите на дровнях шубу шерстью вверх. Возьмите старую метлу, метите ею в избе, в светлице, в сенях, на потолке под крышей и приговаривайте до трех раз: "Честен дом, святые углы! Отметайтеся вы от летающего, от плавающего, от ходящего, от ползущего, от всякого врага, во дни и в ночи, во всякий час, во всякое время, на бесконечные лета, отныне и до века. Вон, окаянный!" Да трижды перебросьте горсть земли чрез плечо из сеней к дровням, да трижды сплюньте; после того свезите дровни этою ж самою упряжью в лес и оставьте там и дровни, и шубу: увидите, что с этой поры вашего врага и в помине больше не будет". — Старики поблагодарили нищую, наделили ее вдесятеро больше прежнего и отпустили с богом.

В эти трое суток, от воскресенья до середы, Кикимора, видно почуяв, что ей не ужиться дольше в том доме, шалила и проказила пуще прежнего. То посуду столкнет с полок, то навалится на кого в ночи и давит, то лапти все соберет в кучу и приплетет их одни к другим бичевками так плотно, что их сам бес не распутает; то хлебное зерно перетаскает из сушила на ледник, а лед из ледника на сушило. В последний день и того хуже: целое утро даже не было никому покою. Весь домашний скарб был переворочен вверх дном, и во всем доме не осталось ни кринки, ни кувшина неразбитого. Страшнее же всего было вот что: вдруг увидели, что маленькая Варя, которая играла на дворе, остановилась середи двора, размахнув ручонками, смотрела долго на кровлю, как будто бы там кто манил ее, и, не спуская глаз с кровли, бросилась к стене, начала карабкаться на нее как котенок, взобралась на самый гребень кровли и стала, сложа ручонки, словно к смерти приговоренная. У всей семьи опустились руки; все, не смигивая, смотрели на малютку, когда она, подняв глаза к небу, стояла как вкопанная на самой верхушке, бледна как полотно, и духу не переводила. Судите же, батюшка барин, каково было ее родным видеть, что малютка Варя вдруг стремглав полетела с крыши, как будто бы кто из пушки ею выстрелил! Все бросились к малютке: в ней не было ни дыхания, ни жизни; тело было холодно как лед и закостенело; ни кровинки в лице и по всем составам; а никакого пятна или ушиба заметно не было. Старуха бабушка с воем понесла ее в избу и положила под святыми; отец и мать так и бились над нею; а старик Панкрат, погоревав малую толику, тотчас хватился за ум, чтоб им доле не терпеть от дьявольского наваждения. Велел внукам поскорее запрягать дровни, как им заказывала нищая, и подвезти к сеням; а сам приготовил все, как было велено, и ждал назначенного часа. На старика и внуков его, бывших тогда на дворе, сыпались черепья, иверни кирпичей и мелкие каменья; а женщин в избе беспрестанно пугал то рев, то гул, то вой, то страшное урчанье и мяуканье, словно со всего света кошки сбежались под одну крышу. То потолок начинал дрожать: так и перебирало всеми половицами и сквозь них на голову сеяло песком и золою. Все бабы, лепясь одна к другой, сжались около тела маленькой Вари и дух притаили. Так прошло не ведаю сколько часов. Вот на барском дворе зазвонили в колокол. Это бывало всегда ровно в полдень, когда садовых работников сзывали к обеду. Пантелеич опрометью кинулся в избу, схватил метлу — и давай выметать да твердить заговор, которому нищая его научила. Проказы унялись; только мяуканье, и фырканье, и детский плач, и бабий вой раздавались по всем углам. Скоро и этого не стало слышно: обе избы, светлицы, потолки и сени были выметены; старик трижды бросил через плечо землю горстями, трижды плюнул и велел двоим внукам взять лошадь и корову под уздцы да вести их с дровнями со двора, вон из деревни, через выгон и к лесу. На дворе и по улице столпились крестьяне целой деревни, все, от мала до велика, и провожали Кикимору до самого леса…

— И ты был тут же?

— Как не быть, батюшка барин. И теперь помню, что меня в жаркую пору такой холод пронял со страху, что зуб на зуб не попадал; а за ушами так и жало, словно кто стягивал у меня кожу со всей головы.

— Да видел ли ты Кикимору?

— Нет, грех сказать, не видал. Видел только дровни, а на них тулуп овчиной вверх; больше ничего.

— Кто ж ее видел?

— Да бог весть! Сказывала мне, правда, тетка Афимья, спустя после того годов с десяток, будто она слышала от соседки, а та от своей золовки, что была у нас тогда в селе одна старуха, про которую шла слава, что она мороковала колдовством и часто видала то, чего другие не видели; и что эта-де старуха видела на дровнях большую-пребольшую серую кошку с белыми крапинами; что кошка эта сидела на тулупе, сложа все четыре лапы вместе и ощетиня шерсть, сверкала глазами и страшно скалила зубы во все стороны. Как бы то ни было, только с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне и слыхом не слыхали больше про Кикимору.

— Радуюсь и поздравляю вашу деревню… А что ж было с малюткою Варей?

— Бедняжка все лежала как мертвая. Старики и вся семья поплакали над нею и хотели ее похоронить. Позвали отца Савелья. Он посмотрел на тело и сказал, что малютке сделался младенческий припадок, словно от испугу, и ни за что не хотел ее хоронить до трех суток. Через три дня, в воскресенье, та же старушка нищая постучалась у окна в Панкратовом доме; ее впустили. Емельяновна рассказала ей всю подноготную и повела ее в светлицу, где лежало тело Варюши. Нищая велела его переложить со стола на лавку, поставила икону подле изголовья, затеплила свечку, села сама у изголовья, положила голову ребенка к себе на колени и обхватила ее обеими руками. После того выслала она всю семью из светлицы, и даже вон из избы. Что она делала над ребенком, она только сама знает; а через несколько часов Варя очнулась как встрепанная и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.

— Ну, что же далее?

— Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор подобру-поздорову.

— Благодарствую, друг мой, за сказку: она очень забавна.

— Гм! Какая вам, сударь, сказка; а бедной-то семье вовсе было не забавно во время этой передряги.

— Но послушай, приятель: ведь ты сам не видал Кикиморы?

— Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.

— И Петр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни тоже ее не видали?

— Вестимо, так!

— Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат?

— Ничего, до гробовой своей доски. Еще, бывало, и осердится, старый хрен, как поведут об этом слово, и вскинется с бранью: "Вздор-де вы, ребята, мелете, только на мой дом позор кладете!" И детям, и внукам, видно, заказал об этом говорить: ни от кого из них, бывало, не добьешься толку… Так она, проклятая, напугала старика.

— Так я тебе объясню все дело; слушай. Старые бабы или завистники Панкратовы взвели на дом его небылицу, потому что на семью его нельзя было выдумать какой-либо клеветы. Эту небылицу разнесли они по всей деревне; вам показалось то, чего вы на самом деле не видели, а поверили чужим словам. Молва эта удержалась у вас в селении; старухи твердят ее малым ребятам, и, таким образом, она переходит от старшего к младшему… Вот и вся истерия твоей Кикиморы.

— Моей, сударь? Упаси меня бог от нее…

Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул на лошадей, замахал кнутом и помчал во весь дух. Со всем моим старанием я не мог от него добиться более ни слова. В таком упрямом молчании довез он меня до следующей станции, где так же молчаливо поблагодарил меня поклоном, когда я отдал ему условленные сверх прогонов деньги.

**********


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Darinelle, Fiona, nununu, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 24 фев 2018, 19:51 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
****************




Мария Шурыгина


ЛЁГКИЙ ПАР




Камушек сухо щёлкнул по перекошенной раме и отскочил в траву. Виктор прицелился ещё раз, но промазал — галька ушла в темноту окна и пропала без звука.

«Будто по глазам кидаю», — подумал он. Стало совсем неуютно. Казалось, покосившаяся баня недобро смотрит на обидчика слепыми глазницами маленьких окон. Остатки деревянной крыши, как насупленные брови, делали этот взгляд пристальным, сосредоточенным на непрошенном госте.

— Да пошёл ты... — неизвестно кому прошептал Витя.

Дверь, сорванная с петель, валялась рядом и давно поросла травой. Виктору представился её протяжный скрип.

«Кычил-вычил, — вспомнилось удмуртское присловье, — туда-сюда». Этот скрип и приманил их с Ляпой тогда.

Порог врос в землю, и казалось, строение беззубым ртом пытается всосать в себя всё, что мелькает перед его слепыми гляделками. Виктор полез в карман за очередной сигаретой, но остановился — окурков возле ног было уже на половину дневной нормы.

«Не нервничай. Это всего лишь баня», — опять повторил он сам себе.

Маленькая баня. И хозяйка её, бабка Галя, была маленькой бабкой. Её так все здесь и звали — пичи1-Галя. И всё у неё было «пичи»: пичи-Машка поросёнок, пичи-дом, пичи-огород. А в пичи-бане её нашли угоревшей, хоть это и показалось странным: заслонка была не задвинута и даже будто бы дверь приоткрыта. Пичи-домик родственники продали, и его по брёвнам перевезли в другую деревню. Огород зарос, и только одна баня напоминала о топтавшей некогда эту землю маленькой бабке Гале.

Впрочем, им с Ляпой брошенное это строение ни о чем не напоминало. Когда пичи-бабка угорела, Вите было три года и жил он в далёком сибирском городе, приезжая в удмуртскую деревушку погостить к бабушке на лето. А Ляпы тогда ещё и на свете не было. Так что никаких воспоминаний ни о бабке, ни о баньке у братца с сестрой не имелось.

Пригоршня домишек деревни Сычи пряталась в местных лесах кучно, гнездом, как опята по осени. Витя ехал сюда каждое лето через полстраны на поезде. Ему казалось, что он везёт в маленькую деревню весь разноцветный широкий мир, мелькавший в окне вагона — как гостинец. И точно, Ляпка ходила за двоюродным братом, открыв рот, готовая сутками слушать его привиральные истории о больших городах, мостах, реках и людях. Но проходило несколько дней, и вдруг все чудеса большого мира тускнели в сравнении с тёмными, чуть наивными историями деревенской жизни. Двуязычная речь, непривычный напевный говор наполняли даже самые простые бытовые истории новым для мальчика смыслом, а уж рассказы о суевериях этих краев и вовсе звучали как заклинания. Здесь местные божки и сущности уживались с бабушкиной ежевечерней «Отче наш», святые приятельствовали с воршудами, повелителями рода, христианство с язычеством жили бок о бок (вернее, бог о бог, рядом). Всё было возможно на этой земле, в глуши, о которой в городах и не вспомнят.

Правда, Большой Бог потихоньку сдавал свои позиции. Деревенскую церковь после войны приспособили под склад, позже — под клуб, а потом она и вовсе сгорела. Однако каменные её стены, выстроенные на яичных белках, всё ещё светлые снаружи и чёрные от копоти внутри, сохраняли своё величие. И было ясно, что Сычи когда-нибудь уйдут в землю, травой порастут дома, а церковь так и будет стоять среди леса.

Виктор тоскливо оглянулся: да, сейчас всё к тому и шло. Деревне оставались считанные месяцы, а то и дни — последние старики доживали свой век. Дома стали как будто ниже и уже не светили яркими наличниками. Да и старожилы — дед Серёнь, чета Корепановых, Митрофановна — будто врастали в землю, приобретая странную, нечеловеческую какую-то кряжистость. Лес подступал ближе к домам, сорной травой заглядывая в низкие окна. И Витя чувствовал, что когда деревня вымрет и брошенная церковь останется единственным о ней воспоминанием, ему так и придётся до конца дней мучиться вопросами без ответов. Никакая сила уже не заставит его вернуться в безлюдные Сычи, а значит, сейчас нужно собраться и попытаться... понять.

Детская совесть сговорчива. За долгие годы ему почти удалось поверить в то, что он не виноват, но... Ему тогда было восемь, а Ляпке пять лет. Он убежал, спрятался за спиной у страха. Она осталась. За спиной страха — не страшно. А вот перед ним... Он тебя видит, слышит, чует. Не спрячешься. Ляпа и не спряталась.

Виктор поёжился и втянул голову в воротник. Осень уже вымертвила траву, длинные, седые от инея вешки тмина торчали среди сорняков. Когда-то здесь росла картошка — бабушкин участок. В то лето была у них, как и у всей деревенской ребятни, ежедневная повинность — собирать «колорадов». Бабушкина делянка располагалась на окраине, неподалеку от общественной конюшни и пичи-Галиной бани. Виктору вспомнились жирные оранжевые личинки, пачкающие руки чем-то несмываемо-маслянистым, яйца «колорадов» под листьями, и сами жуки — красивые, полосатые, ничем не напоминавшие своё мерзковатое отродье. Ляпа боялась брать личинок в руки и аккуратно стряхивала их в баночку с солёной водой. Ляпка-тяпка...

Это Витя придумал ей домашнее имя, Ленка и знать не знала, что она какая-то «Елена Николаевна». Ляпа — это как рукой тронуть убегающего во время игры, как пальцы врастопырку прижать к запотевшему стеклу. И сама сестра была как ладошка — мягкая, пухловатая, в веснушках. Короткие пушистые волосёнки... короткая линия жизни.

Виктор достал фляжку.

— Прости, — шепнул, сделал несколько глотков. Коньяк обжёг гортань, растёкся теплом в груди, мягко погладил за висками.

«Христос босичком по душе прошёл», — вспомнилась ему деревенская присказка.

В бане вдруг что-то ухнуло, обвалилось с сухим треском. Виктор чуть не подпрыгнул: в сумеречной тишине звук, казалось, разнёсся на километры. Что там может ворочаться, столько времени прошло?

Воспоминания о том лете в подогретом алкоголем мозгу стали вдруг раскручиваться цветной кинолентой. Зачем они вообще полезли в брошенную баню? Виктор не сводил с неё взгляда, пытаясь восстановить картинку до мелочей.



***



День тогда катился к обеду, солнце начинало придавливать к земле. Жара, густой запах близкой конюшни, тишина, нарушаемая приглушенным фырканьем лошадей да зудением мух. Ни ветерка. Обойдя с баночками соль-воды часть делянки, они с Ляпой решили передохнуть и заоглядывались в поисках тени. Тогда и услышали это «скры-ы-ып». Дверь стоящей неподалеку ветшающей бани приоткрылась, словно её подтолкнул дующий изнутри сквозняк.

Витя представил бабушкину баньку, её темноту и такую приятную днём прохладу.

— Ляпа, а давай там «домик» устроим? Нежарко, а вон из того ящика можно стол сделать, а на полатях кровать будто бы...

Сестрёнка, всегда согласная на Витины затеи, вдруг насупилась.

— Мамка не велит в брошенные дома ходить. Вон, старшие девочки пошли в Поликарпов дом, одна наступила на плохую доску — ногу сломала. И ещё там домовые...

— А вот и нет! Домовых — бабушка говорила — с собой при переезде забирают. И это вовсе и не дом, а баня, так что можно. А под ноги смотреть будем.

Ляпе тоже хотелось в прохладу. Но что-то тревожило.

— Вить... там чужие тёти... голые мылись, — выдала она последний аргумент.

— Да это когда было! Пошли!

Они зашли в предбанник — душно и пусто, в углу старая мочалка да ржавый ковш без ручки. Из парилки по полу тянуло прелой затхлостью и погребной прохладой. Дверь в предбанник опять ни с того ни с сего скрипнула.

— Кычил-вычил, — шёпотом подразнила её Ляпа.

Но вторая дверь, в парилку, не желала открываться. Витя подёргал её за ручку — без толку. Может, заколочена? Он встал на карачки и попытался заглянуть в щёлку. Запах здесь ощущался сильнее, и что-то в нём беспокоило мальчика. Он старался припомнить, где мог сталкиваться с подобным, и вдруг вздрогнул — так пахло на кладбище, когда хоронили деда. Родственники стояли у раскрытой могилы, и Витя боязливо заглядывал ей в чёрную пасть — как бы ни свалиться. Да, так пахло оттуда — сырой, маслянистой жадной землёй, перевитой змейками корней. До этого похороны казались какой-то придумкой взрослых, почти не имеющей к нему отношения, и только этот запах убедил его во всамделишности происходящего. В непоправимости.

Из-под двери тянуло настоящей беспросветной бедой. Страх упал резко, спазмом сжав всё внизу живота. Инстинкт, тёмный, дошедший из пра-пра-времён и дремавший в обыденной жизни, вдруг завопил: «Беги!» Но рядом пыхтела Ляпа... и стыдно, если она догадается, что старший брат может бояться какой-то... бани.

Ему почудился за дверью топоток, он отпрянул, прислушался... нет, вроде показалось. Тут даже крыс нет, крысы живут там, где еда, а что здесь есть? Он опять вгляделся в щель под дверью. Глаза после солнца медленно привыкали к темноте. Доски пола покалывали щёку, он прижался лицом к щели и сложил руки заборчиком, чтобы свет не мешал смотреть. Но увидел лишь какие-то белёсые пятна, они плавали перед глазами, перемещались... приближались? Ладони разом вспотели. Влажный воздух, словно вспугнутый резким движением, мазнул по лицу. Господи...

— Татысь! Кышкыт! Мунчо Марья, ох, кышкыт2!

Витя подскочил, больно треснувшись головой о дверную ручку. Над ним безумно размахивал руками Петька-дурак, что жил на конюшне и ухаживал за лошадьми. Глаза его, казалось, вылезут из орбит, он кричал на Витю, слюна брызгала мальчику в лицо. Ляпа уже выскочила из бани и тоненько звала с улицы:



— Ви-и-итя-я-я...

Пацан попятился и рванул прочь, за ним топотала сестрёнка.

— Таты-ы-ысь! — неслось следом.

Остановились только у дома.

— Чего это он? — просипел, тяжело дыша, Витя. — Чего ему надо?

— Кричал: «Убирайтесь! Страшно!» — пересказала Ляпа, размазывая слёзы по грязному лицу. — Ой, Ви-итя...

— Не реви, хватит. Вот напугал, дурак.

Они умылись у колонки и зашли в дом.

К вечеру происшествие уже казалось смешным. Ляпка прискакала к брату в постель, попрощаться на ночь, и они хихикали, вспоминая выпученные Петькины глаза, и как нелепо тот размахивал ручищами. Сестрёнка вдруг оборвала смех и притихла. Витя продолжал передразнивать конюха, но она не смеялась.

— Ты чего?

— Вить, он еще про мунчо Марью говорил, я сейчас вспомнила.

— Это что такое?

— Ну... как домовой, только в бане. Бабушка рассказывала: маленькая, как младенчик. И злая.

— Как наша Жучка? — видя, что сестрёнка напугана, Витя пытался пошутить.

— Не знаю... — Ляпа неуверенно улыбнулась.

— Это кто тут на ночь страшилки рассказывает! Ну-ка, по кроватям! — Бабушка подхватила тёплую Ляпку и унесла в другую комнату. Всё было уютным, нестрашным, и Витя стал засыпать, недоумевая, как можно пугаться такой ерунды.

Утром за завтраком он всё же пристал к бабушке с расспросами:

— Баб, а чего конюх этот? Он, что ли, правда дурачок?

— Дурачок, не сомневайся. А тебе что за дело?

— Он нас вчера с картошки выгнал. Раскричался, Ляпу напугал.

Бабушка покачала головой.

— Странно. Он незлобивый, как ребёнчишка малый, вреда от него никому ещё не было. И лошади его любят.

— А он почему дурачок? Так родился?

— Да нет. Как родители его сгибли в лесу, так он умом и тронулся. Ему три годика было всего-то. Будто бы поехали они семьёй за грибами, да и пропали. Через пять дней только нашли их мотоцикл с коляской, и Петька там. А родителей не нашли: вроде как они в болоте сгинули. Я им свечку на помин иногда ставлю — хорошие люди были. Старики-то говорили, что лесовица их гоняла, а дитёнка пожалела. Только он с тех пор такой вот дурачок и есть: в школе учиться не смог, русского не знает, да и удмуртский не очень, говорит — не поймешь, чего надо.

Ляпа сидела, раскрыв рот, даже про любимую малину с молоком забыла. Витя покосился на сестру, но решил выяснить всё до конца — днём-то и страшилки нестрашные.

— Баб, а он ещё что-то про мунчо Марью болтал, она кто?

— Это вы, что ли, в пичи-Галину баню полезли? А как провалитесь? Доски-то гниют, небось. Чтоб ноги вашей там не было! Витя, ты же старший, думать должен!


— Так жара была, мы в предбанник только зашли, в тенёк. А тут Петька, руками замахал, про Марью эту кричит...

— Дурак, а поумнее некоторых городских будет, не лезет, куда ни попадя! — Бабушка рассердилась взаправду, но видя, что Витька надулся, всё же рассказала:

— Мунчо Марья — банная Марья значит. Говорят, она младенец, матерью-злыдней утопленный. И Марья злая, людей душит, кто мыться не по правилам ходит. В бане себя осторожно вести надо, а не скакать козлом по полкам! — от замечания в воспитательных целях бабушка не удержалась. — Иногда одна живёт, а бывает, что их по нескольку в бане поселяется — ну, это тогда гиблое дело, бросать надо. Баня вообще нечистое место, без иконы стоит, а в брошенных-то банях и вовсе всяка нечисть водится. Так что нечего там шастать. И хватит мне тут зубы заговаривать, собирайтесь, за хлебом пойдём!

Но «колорадов» никто не отменял — в то лето их расплодилась тьма-тьмущая. Ребята поначалу косились на баню и сторонились конюха, хотя тот, как обычно, дружелюбно махал им в знак приветствия.

«Ну его, — думал Витя, — мало ли, чего удумает».

В тот день у Ляпы побаливал зуб, она вредничала, и наотрез отказалась собирать жуков. Но дома оставаться тоже не захотела, так и тащилась за Витей по жаре ноющим хвостиком. На участке Витя углубился в заросли картошки, а она уселась на брёвнах играть с куклой. Солнце висело в небе, как приколоченное, жара не давала расслабиться. Витя раздражённо пробирался среди высоких, душно пахнущих кустов картошки, кидая жирных личинок в банку и завистливо поглядывая на сестру. Пот тёк по лицу, в калоши забрались мелкие камни.

«Расселась, — с неожиданной злобой подумал он. — Да ничего у неё не болит, притворилась, чтобы в картошку не лезть».

Ляпа, что-то приговаривая в полголоса, пыталась соорудить своей «кукле-мукле» платье из травы и обрывка ленты. Кукла лупоглазо таращилась в небо и разговор поддерживать не собиралась. Витя решил передохнуть и подошёл к сестре. Вытащил флягу с водой, стал пить, но Ляпа тут же заканючила:

— Дай, ну, да-а-ай!

Вот вредина... раньше попить не могла, сидела ведь рядом! Витя со злости плеснул на неё водой.

— Я маме расскажу! — заныла Ляпа.

— Да рассказывай сколько влезет, нытик-вытик! — подразнился Витя. Он выхватил куклу и начал подкидывать вверх. Травяной наряд слетел, голые пластиковые бока поблёскивали на солнце.

— Отда-а-ай! — ныла Ляпка.

— Сама и забери! — Витя закружился и швырнул куклу куда-то в сторону.

— Ай! — Сестрёнка в ужасе прижала ладошки к лицу и сразу, будто кнопку нажали, заплакала.

Витя остановился. Кукла влетела в узкое, давно незастеклённое окно бани и застряла на краю подоконника, растопырив руки и ноги, словно стараясь удержаться.

— Не реви, достану. — Витя понял, что переборщил. Ведь правда нажалуется! Попрыгал — высоковато. Поплевав на ладони, начал карабкаться по старым брёвнам, пихая носки калош поглубже в паклю между ними. Ухватился одной рукой за подоконник, но вдруг острая заноза вошла в ладонь, и он с воплем соскочил на землю. Кукла, блеснув напоследок синими глазищами, пропала в темноте, будто кто её дернул. Ляпка заревела в голос.

— Да не вой, Петька услышит, прибежит! — пуганул Витя сестру. Рыданья перешли в безутешные всхлипы...



***



@


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 24 фев 2018, 19:53 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
@





Широкое дневное солнце уже сжалось в оранжевый, режущий глаз мяч, застряв в низких кустах и разнотравье. Виктор сделал очередной глоток из фляжки. Дальше память начинала юлить, выдавая какие-то невнятные куски, обрывки других воспоминаний, не имеющих отношения к той истории. Она всегда так делала, будто не хотела брать в свой фотоальбом страшные или неприятные снимки, аккуратно сохраняя только парадные, светлые впечатления. Виктор прикрыл глаза: темнота под веками кружилась. Сознание до сих пор выталкивало тот день за пределы, но надо сосредоточиться, вспомнить. Ведь именно за этим он проехал полстраны. Следующего раза не будет, Сычи поглотит лес, баня сровняется с землёй. Надо вспомнить и наконец понять.



***



Наверное, когда кукла нырнула с окна, у него внутри всё сжалось, как бывает перед кабинетом зубного. Но плакала Ляпа, и он пошёл. В предбаннике ничего не изменилось с тех пор, как Петька-дурак выгнал их оттуда. Только ощущение беды стало острее.

— Вить, — с улицы протянула Ляпа. — Не ходи!

— Сиди там, не мешайся, — охрипшим вдруг голосом ответил брат.

Но одной было страшно, и Ляпа боязливо ступила на порог.

— А как ты её достанешь? — спросила шёпотом.

Витя пожал плечами. Дверь в парилку, как и в прошлый раз, была плотно закрыта. Зачем-то приложил к ней ухо — тишина, вдруг показавшаяся Вите нехорошей. Словно притаился кто там, в задверной темноте, и ждёт. Опять лёг на пол, заглянул в щель. Глаза едва различали слабые силуэты каменки, у стены под окном что-то светлело — наверное, кукла. Не дожидаясь, пока неживой запах снова накроет его страхом, Витя поднялся. За дверью что-то глухо, как мягкими рукавицами, хлопнуло.

— Пойдём-пойдём, не надо куклу... — Ляпа прижалась к брату. Но Витя вдруг разозлился на себя, на девчачью глупость и, не соображая, что делает, рванул дверь. Она открылась легко.

Из темноты проёма влажно выдохнуло и будто вдохом затянуло их внутрь. Нет, шагнули сами, двумя чурбанчиками, словно не шагнуть было нельзя (Ляпа так и не разомкнула рук, вцепившись в локоть брата).

Обычная баня. Старый таз, собирающий дождь с прохудившейся крыши. Небесная некогда вода теперь пахла прелью, старым деревом, червями и землёй. Запах этот был густ до осязаемости: он проникал в одежду, плотно льнул к коже, туманил голову, хозяйствуя, подчиняя. Витя содрогнулся, попав под его власть, словно забыл все прочие запахи и то, как выглядит солнечный свет. Мальчик мотнул головой, отгоняя туман в голове и вдруг навалившуюся слабость.

Что-то давило на уши, и ему чудились шорохи, складывающиеся в призрачные, зыбкие слова, но он не мог их разобрать, боялся расслышать. Шагнул к окну, чтобы схватить куклу и бежать скорее из этого странного места, но взгляд его задержался на глади воды в тазу и вдруг словно нырнул. И поплыло всё, и забылось, кто он, что, на каком свете, и есть ли он — свет. Со дна навстречу росло что-то блёклое, нездоровое, остекленелоглазое, зло взирающее на внешний, за эмалированными краями, мир. Словно кипели, наплывали текучие отражения — человечики, младенчики, белые, вымытые, нечистые, разбухшие от воды, ноздреватые от земли. Мелькнуло перекошенное мёртвое лицо пичи-Гали, поросячье рыло, но дальше Марьи, Марьи клубились и поднимались. Лезли, взвизгивали недетскими голосами, шептали онемевшими от многолетнего молчания губами ставшие внятными, наконец, слова:

— Мунчо вуиз ини (3)... мунчо ву-у-уиз и-и-ини...

Мирная эта фраза — «баня уже истопилась», много раз слышанная от бабушки в дни помывки, звучала здесь, во влажной темени, диким, противным роду человеческому, запретным заклинанием — а может, и была им? Витя дёрнулся, остатками некрепкой детской воли пытаясь развернуться, убежать, но тело стало ватным и двигалось медленно, как в толще воды. Дверь в парную захлопнулась с глухим войлочным стуком, словно последний выдох отлетел.

Ляпа взвизгнула и закрыла лицо руками. А то, что жило в дождевой воде, пахнущей червями, поднималось, росло, лёгким паром растекаясь по тесной темноте. Закрытая дверь вдруг содрогнулась под ударом. Кто-то из внешнего, солнечного мира колотил в неё, дёргал всем телом, будто умоляя впустить. И она отворилась. На пороге ошарашено замер конюх, словно не ожидал, что откроют, не верил глазам своим. Различив в густом пару две детские фигурки и закрыв лицо широким рукавом, ринулся в парную, как пожарный бросается в огонь за погорельцами. Из всех щелей на них таращились мёртвые, без выражения, глаза, тянулись тонкие пальцы, бледные, бескровные. Безобразные лица — лица без образа и подобия Божьего, взирали на них, разевая рты в жадном хотении вгрызаться, пить, гася тянущую неутихающую жажду чужой жизни. Бледные тельца, личики сердечком, фигурки нескладные, с головами набок, жадно приглядываясь, принюхиваясь, протягивали руки к тёплому, ещё живому. Петька широкой своей ладонью одним взмахом вымел Витю из парной, потянулся за Ляпой, но та споткнулась, упала. Дверь захлопнулась.

Витя, не помня себя, выскочил из предбанника и рванул в сторону. В середине картофельного поля остановился, его вырвало от ужаса. Из бани слышались глухие удары, шорох, шёпот, плеск. Гортанно ревел Петька, тоненько ночной птичкой кричала Ляпа, как она кричала... Дверь хлопала, Витя различал какие-то силуэты, ему казалось, что лёгкий пар, клубившийся в бане, стал выбираться наружу, расползаться по полю, подбираясь к нему. Он вскрикнул и помчался прочь, не разбирая дороги, без мысли, без чувства, в ушах визжало страшное:

— Мунчо ву-у-уиз и-и-ини...

Витя влетел в дом, бросился на кровать и затрясся — сведённые ужасом мышцы ходили ходуном. Он не мог сбросить это Страшное, навалившееся вдруг, взять себя в руки. Подушка топила тяжёлое сухое рыдание. Слёз не было, и не было никого, кто бы помог, обнял, сказал, что всё будет хорошо, и пошёл бы туда, к страшному месту, исправил бы всё, привёл бы Ляпу. Взрослые занимались обычными дневными делами, а сам Витя не мог вернуться, не мог. Убежал, спрятался. За спиной страха — не страшно. Но как же страшно Ляпе...

На смену рыданиям пришло какое-то отупение. Он лежал, отвернувшись к стене, бездумно ковыряя пальцем обои. И неожиданно сам для себя заснул.

— Витя, Витюш, просыпайся! — Бабушка мягко трясла его. — Ты чего днём спать вздумал, заболел, что ли? А Ляпа где?

Витя осовело поднялся. Ляпа... как скажешь? Бросил, оставил...

— Я «колорадов» собирал, напекло, голову кружило. Ляпа... у неё зуб болел, она здесь осталась. Я пришел, её нет. Наверное, домой, к маме пошла.

Сказал и сам поверил: а вдруг? Ведь вот бабушка — привычная, тёплая, из кухни пахнет жареной картошкой, и всё, как всегда — не могло этого ужаса быть, привиделось! Но дома Ляпы не оказалось. Взрослые бегали по деревне, от дома к дому, длинным шестом шарили в колодце, искали в лесу и у пруда. Наконец, уже совсем в темноте, заглянули в брошенную баню. Дверь в парилку была сорвана. Лучи фонарей ткнулись в тесноту парной, и сразу несколько криков резанули уши. Ляпа, как брошенная — руки-ноги в стороны — лежала на полке, платье разорвано. Глаза её были открыты и кукольно-мёртво поблескивали в фонарном свете. Нашедшим показалось, что на шее у неё что-то привязано — как тёмная полоска ткани. Но то были багровые глубокие синяки от чьих-то цепких пальцев. Пятна эти сидели на коже так плотно, словно из детского горла, как из тюбика с пастой, кто-то выжимал последние капли воздуха.

Утром в милицию мужики притащили избитого до полусмерти Петьку. Его нашли спящим у магазина, пьяным в хлам, хотя за свою жизнь он и рюмки не пригубил.

— Наверное, шабашники заезжие подпоили, вот он и... Дурак, одно слово, — рассуждали потом местные.

Лицо его, руки были сплошь покрыты мелкими царапинами, одежда порвана, из кармана торчала голая кукла. Ляпина. В милицию его доставили чуть живого: мужики от такого кошмара сами не свои были, не сдержались. Непонятно, как совсем не прибили — ведь на малого ребёнка руку поднял.

Дурака практически без суда и следствия закрыли в психушку — он совсем помешался, средь бела дня гонял кого-то, шмыгающего перед его безумным мысленным взором. А через сорок дней, как раз на Ляпины поминки, Петьку нашли в душевой психбольницы со шлангом на горле — медбрат отлучился на минутку в коридор, не усмотрел. Шея — сплошной синяк. Бабушка, узнав, заплакала, перекрестилась на образа и сказала:

— Ну вот, Бог всё видит.

После этих событий Витя заболел — лихорадило, подкатывала дурнота, темнота, он кричал во сне. Мама испугалась и увезла его домой, а потом на юг, где море сгладило кошмар тех дней, как прибой сглаживает следы на песке. Но глубина песка долго хранит их очертания и выталкивает на поверхность снова и снова.



***



Память, понукаемая сознанием, выдавала неясные страшные картины, и на каждый всплывающий образ Виктор твердил: «Нет, не могло быть такого!» Дневное, рациональное, взрослое в нём непреклонно повторяло: бред, мало ли что могло привидеться ребёнку в тёмной бане, да ещё после дневного пекла. Ведь милиция подтвердила: Петька убил, и лицо у того всё было в царапинах от ноготков вырывающейся девочки. Но Витя, маленький мальчик, прячущийся где-то в потёмках души, тихо постанывал по ночам и будто смотрел на взрослого Виктора тоскливыми укоряющими глазами. Но теперь Виктор здесь, и скоро маленький и большой помирятся навсегда, и всё будет хорошо. Сейчас он допьёт коньяк и просто ещё раз войдёт в баню — посмотрит, вспомнит и до конца убедится, что не было никаких демонических сил, были злая человеческая воля, безумие и дурной случай. А на них ответ — свершившееся много лет назад человеческое правосудие.

«Ну, давай, солнце почти село, — поторопил себя Виктор, — зайди и выйди, и не будет больше никаких сомнений».

И встал, и пошёл — как по приговору.

В предбаннике тишина, пыль, заброшенность. Словно баня эта выпала из течения времен и существовала сама по себе, в собственном пространстве, где ничего не случалось уже много лет. Виктор пытался уловить — как это называется? — эманации смерти? Говорят, что-то остается на месте гибели живого существа, витает, тревожит. Но ничего-то он не уловил, ничегошеньки.

Напряжение стало покидать мышцы, он почувствовал облегчение и почему-то лёгкое разочарование. Чего столько лет мучился? Попинал сухие листья на полу, набросанные непогодой — прыснули по щелям двухвостки. Где-то лениво застрекотал сверчок. Странно, осень на дворе, давно пора бы перебраться в тёплый дом. Заглянул в открытый проём парилки — то же запустенье, скелет полков, утратившая осанку каменка. Принюхался: поразивший его тогда могильный запах едва улавливался, дверей в бане давно не было, и вольно гуляющий ветер выдувал затхлость.

Шагнул в парилку — и вдруг ухнул вниз! Доски пола сгнили, и возле порога образовалась глубокая мокрая яма. Сердце заметалось бешено, словно пробивая ход в грудной клетке. Отшатнулся вглубь парной, замер, прислушиваясь.

Стрёкот усилился, сверчок фальшивил, одинокий звук вдруг показался неприятно-болезненным. Навязчивая взвизгивающая нота повторялась, но в примитивный этот мотив теперь вплетались новые, несвойственные звуки, не обозначенные в нотной грамоте ни одного сверчка. Резкий визг насекомого сменялся неясным бормотанием:

— Вз-з-з-вз-з-з-з... Возьмазы (4)..вз-з-з... Воз-з-зьмаз-з-зы-ы-ы, — почудилось ему.

Внутри всё сжалось. Ждали, его тут ждали! Взгляд, гонимый паникой, заметался, но не смог различить дверей — словно лёгкий пар окутал всё вокруг. Виктор суетливым движением нашёл стену, пытаясь нащупать выход, задвигался в тесном пространстве, поскальзываясь на мокром, осклизлом. Вскрикнул: по телу словно пробежали маленькие пальчики, в лицо гнилостно дохнуло что-то. Бескровные силуэты у ног — много-много, наползают, неестественно вывернув головы. Виктор, не помня себя, заметался от стены к стене. Визг усилился, обрёл недовольство, сверчка уже было не различить.

— Мунчо ву-у-уиз и-и-ини! — новой, но такой знакомой нотой вступило в общий визг. Что-то хватало его за одежду, царапало лицо.

«Что это, что это, что? — истерично стучало в голове. — Ужас ждали ждали столько лет не может быть такогонеможетбытьбытьнемооожееет...»

Спасительной искрой вспыхнуло в мозгу светлое, детское, забытое давно — и забормотал, срываясь на крик:

— Отче наш... иже еси... имя Твое...

Неведомые твари словно отшатнулись на мгновение, но вновь стали надвигаться. Тут рука Виктора будто провалилась в стену — дверь? Он бросил тело в этом неясном направлении, тяжело вывалился в предбанник и, не разбирая дороги, помчался к домам, к людям, подальше от этого ужаса. Баня плюнула вслед мертвенным туманом, словно сгустком гноя из больной груди.

Жильё светило сквозь голые деревья яркими в сгустившихся сумерках окошками. Так близко — рукой подать! Но Виктор уже выбился из сил, в груди нехорошо сипело, а домишки будто не приближались. Туман догонял, наплывал, звуки под пасмурным небом звучали глуше, но не смолкали, не смолкали... Ему чудился лёгкий топоток многих ног, маленьких, настигавших, обходивших справа и слева. Страшное дышало в затылок, репьями хватало за полы плаща.

«Не-ус-петь...» — мысль прыгала в ритме сбитого дыхания. Слева светлым пятном замаячила брошенная церковь.

Туда! До людей не добежать, да и не помогут люди — туман всех заберёт. А церковь хоть и давно сгоревшая, забытая, но ведь с молитвой строилась! Превозмогая резь в боку, последним усилием, последней надеждой взлетел по ступеням и рухнул в зияющую темноту храма. Вжался в пол, закрыл голову руками, ожидая, казалось, неминуемого ужаса...

Позади досадливо и словно от боли взвизгнуло, забормотало. Виктор со всхлипом обернулся: бледное, многорукое клубилось на пороге, не смея ступить в церковь, будто кто обозначил предел, за которым зло теряло силу. Виктор изнеможенно откинулся на спину. Из глубин купола с исковерканной огнём росписи скорбно взирали суровые лики. Святые, почти уже забытые. Свод кружился перед глазами, наплывал. Среди неузнанных ликов почудился будто знакомый — Петька?

«Что ж ты не шёл?» — читалась в его молчаливом укоре.

Благодарные слёзы хлынули из глаз. Далёкий Бог, семнадцать лет назад дозволивший чудовищную несправедливость, захотел исправить всё сейчас, спасти его, Витю. На рассвете всё закончится, ведь Бог есть, он не допустит повторения. Виктор обессилено закрыл глаза, в памяти вновь всплывали забытые слова бабушкиной молитвы:

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет...

— Мунчо ву-у-уиз и-и-ини!



Последний выдох лёгким паром — в тёмный купол брошенного храма.




__________________





1. Пичи (удм.) — маленький.

2. Татысь! Кышкыт! Мунчо Марья, ох, кышкыт! (удм.) — Убирайтесь! Страшно! Банная Марья, ох, страшно!

3. Мунчо вуиз ини (удм.) — баня уже истопилась.

4. Возьмазы (удм.) — ждать.




*************


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, nununu, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 26 фев 2018, 20:58 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации

Автор -
- Ведьма...

________________




*********


Расселина




Время замерло под черной вуалью снов.Его робкие ходики остановились на 12 и почти сошлись своими кособокими стрелками со старушкой вечностью в безумном танце треснувшего стекла.Полночный сон медленно прокрадывался в дома людей, вползал будто ветерок в открытые окна и стремился дальше по улицам маленького городка.Его тяжелые крылья неслись над землей, постепенно забирая в свои объятия даже самых стойких.Городок располагался неподалеку от угловатой лесной просеки, разделяющей предгорья и поля,среди вечно снующих елочьих иголок и постылого шелеста,он терялся в неровных дорожках, ведущих куда-то вверх, к снежным вершинам.В самом центре городка располагался большой пруд, выкопанный стараниями нескольких десятков людей, и в его темных водах часто можно было увидеть отражение вечной странницы луны, которая все продолжала и продолжала свой бесконечный полет где-то высоко в небесах.

Городок был совсем небольшим, говорят когда то давно,он принадлежал вампирам, но со временем они покинули свои дома и расселились по окрестным землям, а город отошел людям.В память о тех временах у людей осталось несколько крепко сколоченных амбаров, центральная площадь, да пара башенок, которые по своей красоте могли бы поспорить с дворцовыми будуарами человеческих королей.Башни возвели в незапамятные времена, говорят вампиры побаивались тех существ, которые обитали высоко в горах, и все больше старалась обезопасить свой уютный город.Тяжелые крыши башен были просторной площадкой для лучников, а из узорных бойниц не раз потрясали громоздкими алебардами стражники.Наверное вампиры так бы и остались вести хозяйство в маленьком городе, если бы однажды горный оползень не похоронил их дома под слоями нерастаявшего снега и грязи, все выжили, но восстанавливать город не стали.Большинство башен было снесено и вампиры не рискнули оставаться в этой пустынной местности дольше положенного, с наступлением зимы они оставили город, но свято место пусто не бывает, и ту землю, которой опасались вампиры заселили люди.

Они очень радовались возможностью оттяпать хотя бы часть вампирских земель, то что вампиры считали непригодным для домов - старые камни, молодой лесок, остатки чьих то костей, все пошло в дело, то чего они сторонились - магия, колдовство,гадатели, были задействованы при постройке городка.В итоге среди подножия гор, на большом,зеленеющем луге вырос новый город, совсем не похожий на прежний, лишь несколько башенок иногда напоминали путникам, что здесь когда то жили вампиры.Люди притерпелись к существам с гор и некоторые даже породнились с ними, хотя сами они вряд ли могли догадываться об этой связи.Иногда в глазах людей мелькали чужие тени, и странные видения уводили их в горы, высоко на перевал, где в вечных снегах обитали те, чья кровь случайно оказалась в их жилах.Вначале люди старались бороться с уходящими, их запирали в домах, сажали на литые цепи, а Вы что думали, люди есть люди, но все оказалось бесполезно, и со временем горожане попросту смирились с тем, что городок буквально пустел временами.Годы шли своим чередом, люди притерпелись, прижились в этой беззвучной местности, и хотя в эти земли редко наведывались гости,все таки городок не пустовал.

Существа никогда не забирали всех, не старались они забрать и больше положенного, только столько сколько им было нужно.И раз за разом босые, раздетые, иногда полусонные, люди уходили по старым тропкам к проклятому перевалу.Мало кто мог рассказать о природе этих существ или о том как выглядят их снежные тени в метелях подступающей зимы, сведения были скупы и отрывочны, тем кому посчастливилось увернуться от участи других казалось навсегда теряли память, а охотники, бродящие вдоль гор и холмов в поисках добычи, видели их лишь мельком.Говорят, они чем-то походили на крыс, такие же острые зубы, мощные хвосты,только вместо привычной нежной шерстки их спины были покрыты мощным панцирем из каких-то хитиновых пластин. Иногда же люди говорили, что они походили на насекомых, которые внезапно оказались внутри больших крыс, но так как описания их почти не было, оставалось только гадать, какими они были на самом деле.

Вампиры страшились их вовсе не из-за их внешнего вида, не такие в тех местах были вампиры, да и разве испугаешь их каким-то панцирем и парой мощных лап, они боялись того, кто стоял за этими существами, того, кто жил на самом дне глубокой ледяной трещины в синеющем кристалле.Среди вампиров, когда-то населявших эти земли,ходила легенда о том,что одному вампиру, лучшему охотнику среди них, однажды все таки удалось добраться до самого дна трещины и увидеть своими глазами как среди белоснежного плена, рождается настоящий холод, способный сковать даже самую старую душу.Крысы забирали сны, а чугунный, тяжелый холод потихоньку, по капле воровал их цвета и силу.Охотнику почти удалось разгадать загадку треснувшего льда, он видел как под землей замерли в неподвижном сне вампиры, а за ними, в глубокой расщелине покоятся те, кто были старше их, все они спали и видели плохие сны, но это были сны, и существо, спрятавшееся за тех, кого после стали называть крысами, ело их сны, выцеживая по капле тепло и бирюзу,сохраняя им жизнь тоненькой корочкой льда.
Заключенные в хрупкую оболочку, истощенные и спящие, они почти умирали, но продолжали раз за разом видеть сны на тонкой грани существования миров.Охотнику даже посчастливилось выбраться из расселины, но не прошло и пары дней как он пропал, с тех пор его никто не видел, лишь иногда старые вампиры говорили, что его призрак бродит среди бесконечных льдов расселины, хотя откуда им было знать, они-то никогда не спускались вниз.

Впрочем все это было неизвестно людям, они лишь видели, как от года, городок все пустеет, но никогда не интересовались настоящим положением дел.Спины горожан все мелькали и мелькали в снежной тоске перевала, а существо радовалось сидя в глубокой ледяной норе.Ему было тысячи лет и хорошая прикормка давала ему силы заморочить хоть весь крысиный народец.Но все они были не нужны ему, его интересовали только старшие, те кто прошли бок о бок, с вампирами, которые покинули этого городок,целые века.Это сейчас-то они уже все позабыли, гнусно хихикало существо, угнездившись под тонкой корочкой льда, а пару столетий назад когда между ними был заключен договор существу приходилось ой как несладко,и вопрос выживания стоял остро.Сейчас же когда договор разрушен, а башни пали уже ничто не могло ограничить его кормушку.

Существо перебирая тоненькими лапками отправилось к себе в пещеру.Под толстым слоем голубого льда, оно проползло между намерзшими плитами старого перехода и замерло раскачиваясь перед вампиром, заключенным в ледяной кристалл.Существо воровато огляделось и поскребло лапками по корочке кристалла.Тяжелый металлический звук с трудом прорвался через пелену и разрезал сон вампира.Ему снилась тонкая сосна, на самом краю родного утеса, и тяжелые капли дождя, то и дело срывающиеся с неба, он брел среди неподвижно замершего пейзажа и мечтал лишь о том,чтобы найти где-нибудь сухой уголок, но повсюду была только мокрая грязь и печально повисшие ушки фашааля бредущего по пятам не внушали надежд.Наверное они так бы и брели через мокрую и пустынную равнину до порога вечности,пока смерть наконец бы не приняла их в свои ласковые объятья, если бы внезапно небо не расколол раскат грома.Фашааль прижал ушки и уселся прямо в лужу намочив и без того мокрый хвостик, а вампир от неожиданно остановился.С неба все также лили холодные капли и повсюду насколько хватало глаз растекалась жидкая пелена тумана.Но раскатистый гром, и последовавшая вспышка молнии, подожгли его старую сосну, и она пылала несмотря на дождь и стекающую отовсюду воду.Словно в трансе вампир подошел к старой сосне, по ее шершавой корочке то и дело сбегали искорки, и серые капли вперемешку с золой и не сгоревшими остатками падали прямо под ноги.Фашааль грустно смотрел на огонь, он уже давно был здесь, его не заметило это существо, и наверное он мог бы уйти из этого опостылевшего сна, который день ото дня все терял краски, пожираемый существом, но разве мог он бросить этого растяпу вампира, которого угораздило спуститься в расщелину.

Неожиданно от огня отделилась маленькая искорка и вспорхнула прямо на руку вампира.Она хитро подмигнула ему своим пламенным язычком и упала на землю.Но вопреки ожиданиям не погасла, наоборот, она разгоралась все сильнее и сильнее, пока земля под его ногами не стала гореть, все вокруг было укрыто пламенем, шипела и пенилась вода,высыхала вымокшая за вечность дождя одежда,казалось все в этом мире на мгновение стало гореть, даже вампир и фашааль горели, в этом бесконечном изначальном пламени.Огонь все рос и рос, пока давление не стало слишком сильным и кристалл не треснул, расходясь трещинками.Существо отпрянуло, но было слишком поздно, огонь пылавший здесь до его появления, вырвался наружу и теперь с радостью,дорвавшейся до сухарей мыши, поглощал сантиметр за сантиметром тающий лед, вода еще пыталась сопротивляться, шипела, возмущалась и скрипела старыми костями, но все было уже решено.Огонь томящийся в древней ледяной пещере тысячи лет, взял свое обратно.И льды таяли, спускаясь по ущельям и тропкам к некогда построенному городу.

Вампир вывалился из кристалла,больно ударив коленку.Фашааль оттащил его в сторону, уцепившись зубами за видавшие вида штаны.Они с трудом выбрались на поверхность по уже разрушающейся ледяной лестнице и несколько секунд оставались без движения, слишком тяжело дался им подъем из ледяного царства, после целой вечности снов.Существо носилось по пещере и грозно верещало, довольная ухмылка сползла с его уродливого лица, пища горела и была больше недоступна для него,а старый кристалл хранивший его силу треснул.Оно с трудом выбралось на верх, увидев фашааля и вампира, оно вначале хотело вселиться в кого -нибудь из них, но фашааль скрипнул зубами рассматривая странное создание, которое выбралось следом из расщелины." С этими проблем не оберешься..к черту, к черту " - злобно скрипнуло существо и засеменило по тропке вниз с горы.В конце концов в городе полно людей,да их жизнь значительно уступает жизни этих двоих, но и проблем с ними поменьше будет, размышляло существо быстро перебирая уродливыми лапками.Оно спустилось с горы и недолго думая, благодаря остаткам своей силы, которые будто зловонный шлейф струились следом, подчинило себе первого попавшегося человека.Существо не собиралось здесь долго задерживаться, это противный человек,доставит его в горы, на другой перевал, и кристалл его силы будет восстановлен, главное подальше от этих вампиров, с которыми хлопот не оберешься, зло плевалось оно, пока носитель покидал пределы родного города.

Вампир очнулся только к вечеру, из некогда ледяной расселины вырывались яркие вспышки огня.Фашааль облизнулся и подергал его за краешек штанов, за прошедшее время он успел проголодаться, а среди тающих снегов нельзя было отыскать ни одной ягоды.С трудом спустившись с горы в вечерних сумерках, они вышли к городу, но не найдя в нем ни одного вампира, решили заночевать в башне чтобы с утра двинуться в путь, благо возле башен всегда было много ягодных кустов.Все же вампир прождал еще несколько дней, надеясь, что кому-то все же удалось как им, вырваться из плена, но больше никто не вернулся и они покинули городок, люди которого теперь могли спокойно видеть свои бесцельные, пустые сны, не боясь быть выдернутыми из теплых постелей.

А крысиный народец..он так и не оправился от бесчисленных лет плена, говорят еще долгие годы крысы бродили вокруг перевала, как будто не зная, куда им теперь податься, пока через несколько лет совсем не пропали из этих мест.



**********


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 27 фев 2018, 20:40 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации

Автор -
- Скарм




Сновидение







Раздался переливчатый сигнал - часы на тумбочке высветили половину двенадцатого ночи.

Егор Мельников, высокий двадцатилетний парень, отвлекся от монитора компьютера и взглянул на часы. Клонило в сон, он сидел за «компом» уже третий час, коротая августовский вечер.

«Пожалуй, надо закругляться», - подумал Егор, и уже хотел выключить компьютер, когда увидел входящее сообщение на вкладке открытой социальной сети.

- Кто бы это мог быть, - пробормотал он.

«Привет. Пообщаемся?» - прочитал Егор. Собеседник был скрыт включенной опцией «невидимка».

Мельников не любил подобное общение, скрытое и полное недомолвок. Обычно сразу пресекал навязчивого собеседника, но здесь, сам не зная почему, написал ответ.

«Привет. Тебя как зовут?»

«Ника. А тебя?» - ответ пришел удивительно быстро.

«Егор. Чем занимаешься?»

«Лежу…»

«Хорошее занятие!»

«А знаешь, я тебя вижу. Ты в одиннадцатиэтажке живешь, на десятом этаже? Окна на больницу выходят».

Егор от удивления приоткрыл рот – ну и дела!

«Обалдеть! Ты что – в телескоп смотришь?»

«Неа. Просто я недалеко. В небольшом сером здании…»

Мельников медленно выпрямился, пожевал губами и жестко усмехнулся – шутка невидимой собеседницы вышла неудачной. Более того, какой-то мерзкой до дрожи.

Он прекрасно знал, про какое здание говорит Ника. Но, словно бы желая убедиться еще раз, Егор подошел к открытому окну и отдернул штору. С высоты десятого этажа здание больницы было прекрасно видно. Исправно горящие фонари заливали его желтым светом. Видно было и серое кирпичное здание, примостившееся в углу, у ограды – городской морг.

Шутка действительно вышла идиотской.

Мельников зло хмыкнул и вернулся за стол, полный решимости высказать не слишком умной собеседнице все, что он о ней думает.

На мониторе мигало входящее сообщение. Егор коснулся курсором значка.

«Я сейчас приду», - взгляд, казалось, прилип к короткой фразе.

На душе вдруг стало как-то тоскливо, неприятно.

- Тьфу! – Егор разозлился. Какая-то ненормальная дама со склонностью к черному юмору окончательно испортила вечер.

Он уже собрался выключить компьютер, когда уловил странный звук – легкий, на грани слышимости.

Словно кто-то осторожно провел ладонью по поверхности входной двери.

Мельников замер.

Звук повторился, на этот раз громче.

Егор вышел в коридор, включил свет. Какое-то время он стоял у входной двери, нахмурившись и напряженно прислушиваясь.

С лестничной площадки не доносилось ни звука. Но неприятное чувство, возникшее в сознании, не исчезло – оно, наоборот, словно бы усилилось от странного звука. Смутная тревога нарастала.

Проверить можно было только одним способом – Егор уже протянул руку к дверному замку, но замер на полпути.

Сердце вдруг застучало часто и гулко. Страх холодной волной пробежал по спине.

Творилось что-то непонятное.

Мельников шагнул ближе и заглянул в «глазок».

Она стояла в полуметре от двери. Темные волосы, на которых в тусклом свете серебрилась замерзшая влага, свешивались на лицо. Но даже через них были заметны заострившиеся черты – бледные, словно вылепленные из воска. Посиневшие губы сжаты в тонкую линию – Егору показалось, что труп усмехается злой, коварной полуулыбкой.

Егор почувствовал, как подкашиваются ноги. Ужас накатил невидимой ледяной волной, скрутил мышцы непроизвольной судорогой и растворил в себе все мысли.

Мельников хрипло вздохнул, но тут же зажал рот ладонью – он боялся, что она услышит его.

И она услышала – вновь раздался уже знакомый звук.

Егор шарахнулся назад; ноги предательски подогнулись, и он тяжело съехал по стене на пол.

«Этого не может быть! Не может быть!» - единственная мысль билась в мозгу загнанной птицей.

Сердце, казалось, сейчас выскочит из груди.

Тяжело и хрипло дыша, он поднялся, цепляясь за стену. Собрав остатки воли, постарался успокоиться.

Минуту, Егор стоял, собираясь с силами, а затем вновь прильнул к дверному «глазку».

Лестничная площадка была пуста, залитая тусклым светом единственной эдектролампочки.

Мельников медленно выдохнул.

«Что же это могло быть? - он отвернулся от «глазка», прислонившись спиной к стене. – Или просто показалось?»

Он был уверен – ему не привиделось. Волна ужаса была настолько сильной, что и сейчас руки и лицо покалывало от переизбытка адреналина.

Тревога в сознании не исчезла. Она лишь притупилась, превратившись в тлеющий огонек, словно бы едва слышно говоря: «Страшное – впереди…»

Егор с трудом сглотнул – во рту было сухо. Мысль, полыхнувшая молнией в мозгу, заставила вздрогнуть: «Окно! В спальне открыто окно!».

Он торопливо шагнул в комнату и замер в дверях, окидывая цепким взглядом небольшое помещение.

В комнате было прохладно. Сквозь распахнутое окно, прикрытое желтой шторой, доносилось гудение редких машин, проносящихся по шоссе.

Мельников осторожно сделал шаг, чувствуя, как все сжимается внутри в ожидании чего-то неожиданного и страшного.

Тяжелые желтые шторы шевельнулись, внутрь ворвался поток прохладного ночного воздуха. Он принес с собой запах – странный, едва уловимый, но все же различимый.

Егор остановился. Пахло чем-то едким, медицинским, и от этого привкуса на душе становилось тоскливо и холодно.

Шторы вновь шевельнулись, словно бы кто-то, скрытый от взгляда, пытался отбросить досадную помеху.

Мельников медленно шагнул назад, не сводя напряженного взгляда с плотной оконной завесы – там, за тяжелым пологом, кто-то стоял.

Запах усилился, окутал невидимым тяжелым облаком.

Мельников поморщился, но не отвел взгляд. Теперь он был уверен – длинные, до пола, шторы скрывали незваную гостью.

Занавеска отлетела в сторону, заставив Егора вздрогнуть. Готовый сорваться крик застрял в сведенном спазмом горле.

Та, что назвалась Никой, стояла у окна – опустив голову и, словно, не замечала его.

Медикаментозный запах, заполнивший комнату, резал горло невидимой бритвой – Егор непроизвольно схватился рукой за шею.

Мертвая девушка медленно подняла голову и посмотрела ему в лицо – глаза затянуты бледной пеленой, ни зрачков, ни радужки.

Лавина ужаса затопила сознание.

Егор медленно шагнул назад на негнущихся ногах – шаг, другой.

Посиневшие губы трупа шевельнулись, и на застывшем лице появилась страшная полуулыбка – та самая, которую Егор смог наблюдать в дверной «глазок».

Мельникову показалось, что замерзшее тело светится изнутри – странным, едва уловимым, светом. И это лишь добавило страха, переполнив и без того налитое ужасом сознание.

Он уперся спиной в стену, чувствуя, что балансирует на зыбкой грани кошмарной действительности и спасительным омутом беспамятства.

Труп медленно двинулся к нему, скользя над полом.

Сердце бухало кузнечным молотом. Дыхание, рваное и хриплое, казалось Егору оглушительным.

Их разделяла всего пара шагов.

Та, что назвалась Никой, замерла напротив. Взгляд мертвых глаз уперся в лицо Егору – он почувствовал, словно бы в сознание вогнали ледяную иглу, которая медленно, по капле, вынимала жизнь. И он уже видел себя рядом с ней – такого же бледного и застывшего…

....

… Он проснулся от собственного крика, едва не упав с кресла. Загнанный, полный ужаса, взгляд лихорадочно метался по комнате. Тяжело дыша, Егор откинулся на спинку кресла – это был всего лишь кошмарный сон. Он задремал прямо за столом, уткнувшись лицом в согнутую руку.

Мысль, короткая и ясная, ввергла сознание в состояние легкой эйфории.

Мельников с трудом сглотнул – пить хотелось неимоверно. Встав с кресла, он почувствовал, как дрожат ноги – кошмарное видение было настолько ярким, что даже воспоминание о нем вызывало оторопь.

Он уже собирался выйти из комнаты, когда раздавшийся шорох заставил обернуться – тяжелый полог штор шевельнулся от сквозняка, впуская внутрь поток свежего ночного воздуха.

Егор замер, не отводя взгляда от окна. Сейчас он боялся только одного – что все еще не проснулся…


*************


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, nununu, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 03 мар 2018, 01:25 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации
***********


СМОТРИТЕЛЬ МАЯКА


......

Сны умеют притвориться жизнью. Некоторые из них легко встраиваются в цепочку воспоминаний, как абсолютно достоверный факт. А бывает, что сама жизнь напоминает сон, где караван событий следует в непроглядном тумане. Лица людей, обрывки разговоров и прочие обстоятельства реальности к вечеру теряют выразительность. И ты задаёшься вопросом: «А было ли всё это на самом деле?» Они радуют или печалят, но никогда не проходят бесследно.

Эта мысль давно зрела в моей голове. Впрочем, о чём ещё можно было думать человеку, оказавшемуся в таком бедственном положении.

Прошёл уже год после переезда или около того. Ощущение времени притупилось. Оно незаметно подстраивалось под обстановку и настроение. Я мог бесконечно долго наблюдать снегопад за окном; не отрываясь, следить, как большие пушистые снежинки медленно опускаются с неба на чёрные петли автомагистралей. Если же удавалось отвести взгляд, то вся эта картина переворачивалась разом. Пышные сугробы растворялись. Холод уступал место теплу. А город начинал утопать в зелени. Летнее солнце золотило крыши многоэтажек. Персиковое небо дышало свежестью. Явная несостыковка в хронологии удивляла поначалу. Пришлось признать, что я просто не замечаю мир вокруг себя. Так случается, если целиком погружаешься в решение насущных проблем и рутина зацикливает дни, превращая прошлое в безупречный клон будущего.

Вот и сегодня всё должно было идти по накатанному сценарию: пробуждение, звонок домой, поиск работы, бесконечная очередь за пособием и вечер, который я не запомню. Однако, в нехитрый порядок вмешалось что-то инородное...

Утро заглянуло ко мне в комнату. Слабый свет едва ли рассеивал сумерки, но его хватило, чтобы открыть глаза, осознать себя и рывком подняться с кровати. Зазвонил телефон.

Связь оставляла желать лучшего, но мама не могла без этих разговоров. Она долго и подробно пересказывала, чем занималась вчера, просила вернуться, и, не дождавшись ответа, повесила трубку. Впрочем, как обычно.

Лёгкий завтрак я совместил с просмотром вакансий. Свежая рассылка ждала меня на одном из электронных адресов. Так за ноутбуком прошло ещё несколько мгновений. Разумеется, этот ритуал не имел ничего общего с настоящим соискательством. Хотя и успокаивал нервы. Когда пришло время отправиться на биржу труда, моё внимание привлёк красный конверт без подписи.

Странное дело, совсем не помню, когда забирал его из почтового ящика.

Я быстро вскрыл конверт. Внутри лежали сложенный втрое листок бумаги и некоторая сумма денег. На письме не было ни логотипов, ни подписей – лишь пару строчек текста и номер мобильного телефона.

Меня приглашали на работу. В одном северном городке требовался смотритель маяка. Путь неблизкий, и нужно купить билет. Для этих целей и положили деньги. Наниматель подчёркивал своё доверие: «Вы вполне можете потратить деньги, как вздумается, и отказаться от предложения. Только учтите, что за одну рабочую смену сможете получить намного больше».

Новенькие купюры легли на стол рядом с конвертом. Их хватило бы на билет домой и обратно. Наглая мысль вызвала улыбку, и я представил себе, как было бы здорово вернуться и забыть весь этот ад безвременья. А с другой стороны, в подобном искушении не было смысла. Вдобавок ко всему, странное предчувствие удерживало от необдуманных действий.

- Алло? – по указанному номеру приняли вызов, но не торопились с ответом. - Алло? Меня слышно? Здравствуйте.
- Вас приветствует автоматическая система. Оператор оставил для вас сообщение. Прослушайте его, - металлический голос с ровной интонацией зачитал вступление и продолжил после сигнала, - Если вы согласны. Выезжайте сегодня же. Остаётся мало времени, чтобы успеть. Билеты забронированы на Ваше имя. Их нужно выкупить в кассе центрального вокзала. По прибытии Вас встретит наш агент и объяснит обязанности. Спасибо.

В одну минуту мне показалось, что сейчас происходит нечто крайне важное, не терпящее проволочек. Вместо разумного сомнения и оценки услышанного я приступил к сборам. А ещё через час миловидная девушка в кассе передала мне билет.

Людей на перроне практически не было. Поезд готовился к отправлению. У входа в вагон билеты проверила проводница, как две капли воды похожая на кассира. Так, по крайней мере, казалось. Возможно ли, что форменная одежда лишает индивидуальности? Задуматься об этом не получилось, после короткого объявления поезд тронулся. В пустом купе я был предоставлен сам себе. Скорость и однотипные виды из окна убаюкивали. Я провалился в сон. А когда проснулся, то увидел, что наступила ночь и светит полная луна. Тёмно-синее полотно неба нависало над чёрными профилем леса. Стук колёсных пар задавал темп пустым мыслям. Неспешная медитация могла бы длиться вечность, но в дверь постучали.

- Ваша станция скоро. Просыпайтесь! – голос принадлежал проводнице, хотя интонации напоминали автоответчик по телефону работодателя.

Я собрался и вышел в тамбур. Поезд бесшумно замер перед пустынной платформой. Женщина открыла дверь и коротко попрощалась. Состав оставался недвижим.

Каждый шаг по бетонной платформе отдавался гулким эхом. В окнах вагонов царила непроглядная тьма. Единственным источником света поблизости служил одинокий фонарь вдалеке, у дома путевого обходчика.Там же на лавочке сидел мужчина средних лет. Вопреки ожиданию, он бодро поприветствовал меня и вручил второй красный конверт.

- Вы, наверное, новый смотритель маяка?
- Да, наверное…
- Я могу Вас подвезти. Здесь недалеко.
- Море так близко? – в воздухе не слышались привычные морские ноты, пахло сыростью дремучего подлеска и плесенью.
- Море? Нет. Здесь нет никакого моря. Но есть маяк. И нам давно был нужен смотритель.
- Ладно… это звучит странно. Хотя какая разница, если за это платят.
- Конечно, платят, - мужчина поморщился так, словно услышал что-то малоприятное, - не будем терять времени. Нужно скорее добраться. Уже глубокая ночь. А маяк отключён. Как бы не случилась беда.

Сумбурный диалог не получил развития. В машине мы не разговаривали. Глухо порыкивал двигатель. Тихо вещало радио. В эфире передавали сводки погоды и анонсировали ночную музыкальную программу. К моему огорчению, я не знал ни одной песни или коллектива из представленных ведущим. Фары выхватывали небольшой участок дороги, превращая ночь в сплошной тоннель, ведущий в никуда. И звук приёмника стал единственной ниточкой, связывающей происходящее с реальностью.

Машина плавно свернула направо и выехала на выбитую в грунтовке колею. Ещё через десяток метров машина встала.

- Здесь. Ключи и инструкции лежат в конверте. Держи вот... Сейчас выйдешь на тропинку, иди прямо и никуда не сворачивай. Поторопись. Я бы отдал тебе фонарик, но какой в нём смысл, если ты идёшь работать на маяке. Ещё несколько минут в темноте потерпеть можно.
- Да, конечно, - я неуверенно оглянулся, чтобы лишний раз убедиться в правдоподобности происходящего, - тем более на небе луна. Глаза привыкнут.
- Луна может обмануть или спрятаться. Просто иди к маяку.
- Хорошо. Спасибо за помощь.
- Не за что. Это тебе спасибо.

Машина завелась и уехала. Оставалось последовать странному совету.

Светло-серая полоса тропы змеилась между высокими деревьями. Лес хранил тишину. Однако, в этом напряжённом молчании угадывалось присутствие чего-то огромного и живого, будто необъятный океан замер на пороге домика рыбака. Хотя, сравнение и казалось мне нелепым, но именно такие чувства сами собой пробуждались по мере того, как лес обступал меня со всех сторон.

Одна из величайших шуток ночного одиночества заключается в том, что ты перестаёшь различать собственное дыхание и даже голос. Они кажутся чужими, живущими отдельной жизнью. Так случается, когда душа осознаёт себя отдельно от тела и пробуждается страх. А перепуганная душа – лакомая пища для затаившихся кошмаров.

Каменистая тропинка поднималась в гору верным знаком, что до нужного места оставалось недолго идти. И, в самом деле, скоро за макушками деревьев проступил рукотворный монолит. Колонна маяка занимала вершину высокого холма.

Я открыл переданный агентом конверт и нашёл ключ. Прочесть короткую записку не получалось. Пришлось войти внутрь. Выключатель на стене справа от входа зажёг гирлянду мелких жёлтых лампочек, которые составляли внутреннее освещение маяка.

Больше доверяясь инстинкту, чем логике, я поторопился закрыть дверь на массивный засов. Теперь можно было спокойно прочесть инструкции: «Включите свет и оставайтесь на маяке до утра». Далее по тексту повторялись прежние условия сделки – отработать смену за вознаграждение. Мне платили за время в уединённом месте и нехитрое действие. Многим остаётся только мечтать о таком.

Помещение не баловало комфортом. Даже на мой непритязательный вкус обстановка казалась аскетичной. Для отдыха отводилась маленькая каморка с кроватью и столом. Стульев не было. Вешалкой служили вбитые в стену гвозди. За перегородкой под лестницей нашёлся санузел – туалет и рукомойник. Всё остальное пространство занимала широкая винтовая лестница, уходившая вверх. Следуя инструкции, я поднялся на самый верх и осмотрелся. Луна на некоторое время скрылась за сизыми облаками. Насколько хватало взгляда, до самого горизонта простирался бесконечный лес. Чёрный. Необъятный.

Главный рубильник нашёлся сразу. Механизм поддался усилию, раздался щелчок, и ослепляющий луч прожектора беспрепятственно рассёк темноту надвое. Жёлтый свет коснулся деревьев, и они вздрогнули, словно от порыва ветра. Весь этот массив до самого горизонта заволновался разом без явной на то причины. Чёрный лес закипел, расплёскивая в стороны тысячи мелких точек. Чернильные брызги превращались в огромных крылатых существ. Они срывались с насиженных мест и бесшумно слетались на свет. Собралась целая стая. Некоторые подлетали настолько близко к смотровой площадке, что можно было разглядеть их – гигантских птиц с человеческими лицами. Люди-птицы парили в небе с закрытыми глазами. Свет манил и удерживал их. Чувство страха парализовало меня, сделав покорным наблюдателем кошмарного представления. Крылатый смерч окружил маяк.

А затем лес наполнился призрачным мерцанием светлячков. Искорки вспыхивали и неторопливо устремлялись вверх, словно упавшие звёзды, которые хотят вернуться домой. Мой маяк отвлекал слепых чудовищ, не позволял им напасть на светлячков. Бледные лица хищников исказила бессильная злоба.

- Отпусти, - зашелестела страшная стая, - отпусти.

Но до рассвета ещё было далеко, а поток светлячков только набирал силу.


***


Старший отделения ещё раз сверился с данными анализов, и, проговаривая мысли вслух, повторил сказанное минутой раньше.

- Думаю, сейчас жизни больного ничего не угрожает. Эту неделю показатели положительные. Смысла нет держать его дальше на аппарате. Будем потихоньку выводить из искусственной комы. Родные просили позвонить, но сейчас поздно. Позвоните им утром.
- Хорошо, - второй медик помедлил и добавил, - на редкость удачный случай для мотоциклиста.
- Не то слово. В какой-то момент я думал, что парня уже не вернуть.


…….

Ловчий


*********


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Vannadis
 Заголовок сообщения: Re: Авторские истории о Мистике
Новое сообщениеДобавлено: 06 мар 2018, 22:17 
Spámaður
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 30 сен 2016, 09:45
Сообщений: 278
Медали: 1
Cпасибо сказано: 421
Спасибо получено:
804 раз в 260 сообщениях
Магическое направление:: шаманизм
Очков репутации: 332

Добавить очки репутации

Алексей Провоторов

ДОЛЛИ




Засов вроде был крепкий, железный, но доверия не вызывал. На пальцах осталась липкая холодная влага и немного ржавчины. Долли вытерла руки о штаны, не переставая морщиться, осмотрела дверь ещё раз. Плотно подогнанные доски, облупившаяся зелёная краска, косая зарубка как раз на высоте лица. Может, выдержит.

Она хотела ещё раз потрогать засов, проверить, настоящий ли он, но тратить время не стала. Ничего это не изменит. Нужно было оставаться здесь, бежать куда-то дальше становилось тяжело, она давно устала.

Даньи заговорил что-то во сне, застонал, и Долли зажала ему рот. Ещё чего не хватало, во сне разговаривать. Она и так успела услышать начало фразы, и волосы на затылке, казалось, зашевелились.

Волосы.

Долли посмотрела на свои руки, в который раз, словно не веря, потом помотала головой. Даньи будто бы успокоился, затих, и она его оставила. Заметалась по комнате, сдёрнула какой-то ковёр со стены, накрыла им беспокойно спящего мальчика, бросила охапку дров в печь, открыла заслонку, в два удара добыла искру. Дрова гореть не хотели, но она заставила. Потом уже зажгла лампу. Подумала, что могла бы просто плеснуть масла в печь, а не тратить силы, но теперь уже было без разницы.

Ветер выл за стеной, как пёс, потерявший след, совал голову в трубу, звал Долли по имени. Её и Даньи. Она знала, что это только кажется, но всё равно нервничала. Руки, сами ладони, покалывало.

Окошка было два, хорошо, что маленьких. Долли осмотрела оба, задёрнула одно, а второе, над лежанкой, оставила так. Некоторые на её месте предпочли бы закрыть и его, но ей не нравилось, когда она не видела ничего снаружи.

Тени по углам выглядели неприятно; тревожно плавали, а иногда вздрагивали их края, гонимые отсветами пламени. А оно, казалось, освещало только само себя. Скрипело, упёршись ветвями в дом, какое-то дерево.

До окраины оставалось ещё слишком много. Разбудить Даньи она не имела никакого права, это было бы всё равно что, например, пользоваться деньгами, которые тебе отдали на хранение. Неправильно. Ну и опасно, конечно, прежде всего для него. Сама бы она дошла, может быть, хотя сейчас тоже вряд ли рискнула бы. А со спящим мальчиком не стоило и пытаться – она не хотела видеть, как его съедят, прежде чем примутся за неё. Хуже всего было то, что она осталась без ножа.

В домике, его, конечно, тоже не было. Да и кто бы оставил его здесь. Тут вообще почти ничего не было. Хорошо хоть нашлись лампа и котелок. И мешок, который она успела захватить ещё дома.

Теперь, когда бег закончился и наступила какая-то пауза, Долли занервничала. Время шло, Даньи метался во сне, а она никак не могла сообразить, что ей дальше делать.

Она остановилась посреди комнаты, чуть сутулясь. Как и всегда в таких случаях, надо было говорить быстро и не думая, и она глухо, скороговоркой, произнесла четверостишие, отмечая, как складываются в строки слова, которые она не успела осознать:



Выйду я на улицу,

Там поймаю курицу,

Принесу её в мешке,

Испеку её в горшке!



Как обычно, жуть тронула шею на последних словах, но теперь, по крайней мере, было ясно, что ей следует предпринять. Эта магия ещё ни разу не подводила, и Долли знала, что нужно делать. Именно то, что она произнесла в этом спонтанном стихотворении.

Действительно, без еды действовать дальше было бы опасно и самонадеянно. За Даньи она не так волновалась, но и его, спящего, надо было покормить хоть бульоном. Если же она сама свалится без сил, то погибнут оба. В Лесу силы всегда кончались быстро.

Выйти сразу ей не удалось. Она по привычке на секунду замерла перед дверью, прислушалась и отступила, услышав то, чего и опасалась. Впрочем, это было временное препятствие – по крайней мере, если она правильно определила шаги.

Они, широкие и тяжёлые, приблизились. В окно она по-прежнему никого не видела, и оттого немного нервничала. Засов никого не удержит, если кто-то – или что-то, – чему принадлежат такие шаги, захочет открыть дверь. Долли полагалась не на засов.

Большая тень, плохо видимая в темноте через грязное стекло, накрыла, наконец, окно. Голова в меховом капюшоне, больше, чем оконный проём, наклонилась. Мутно блеснул глаз среди чёрных морщин.

– Кто здесь? – спросил гигант хриплым шёпотом. Глаз безумно и отстранённо вращался в глазнице. Выл ветер.

– Нет, нет здесь никого, – уверенной скороговоркой ответила Долли.

Существо разогнулось, кряхтя, удовлетворённое ответом, и, как она и надеялась, пошагало дальше.

Только тогда она перевела дух. Быстро поправила покрывало на Даньи, который опять начал было говорить опасные вещи, подхватила свой холщовый мешок и, взявшись за стылый шершавый засов, с шорохом отодвинула его.

Лес встретил ветром, бросил в лицо мокрый, пахнущий плесенью лист. Лунный свет, дымчатый, холодный, блуждал по корявым деревьям, мгла клубилась над Лесом, и дыхание Долли обращалось в пар. Никого не было, хотя всё время казалось, что кто-то был. Ветер иногда ревел в голос в расщеплённой, сломанной верхушке ближнего дерева; редким дождём падали последние листья.

Долли закрыла дверь снаружи на крючок. Больше она ничего не могла поделать, только от души надеяться на то, что за пять минут никто не появится – никто такой, кому достанет ума открыть дверь, не спрашиваясь. Всё же опушка не близко, тут случалось всякое. Но делать было нечего, тем более после стиха прошло не так много времени.

Сколько его вообще минуло с начала ходки, Долли представляла слабо. Но её беспокоило сейчас не время, а скорее расстояние. Оно было слишком большим, чтобы, по любым прикидкам, преодолеть его без происшествий.

Ненадёжный кров избушки вовсе не гарантировал, что они доживут до утра, но и бежать дальше, без ножа и без сил, она больше не могла. Если бы Даньи проснулся в лесу ночью, это могло означать конец не только надеждам на гонорар, но и конец карьере, а может быть, и безумие для самого Даньи. Хотя, конечно, Долли не могла отрицать, что соблазн разбудить его был. Он вполне мог просто, без последствий, очнуться ото сна, и они убрались бы отсюда в два раза быстрее.

Слишком часто это стало повторяться, подумала Долли. Слишком часто. Сжечь здесь всё, да и дело с концом. Вместе со всеми пропавшими. Всё равно…

Её передёрнуло от недавних воспоминаний, от вопля, с которым убегала в лес гротескная ломкая тень. Предсмертного вопля, за которым не последует смерти. Она уже была – раньше, задолго до того, как нож Долли вонзился под выпирающую ключицу.

Стоять на месте долго было нельзя – она и так произнесла четверостишие уже довольно давно, и сила случайностей начинала таять. Такие вещи – всегда предсказания ближнего прицела. Поэтому Долли побежала вперёд, не разбирая дороги, пока остатки транса ещё не прошли, и можно было надеяться, что всё случится само. Она жалела, что ей пришлось пережидать того, кто прошёл мимо – не вовремя она потеряла минуту, ох как не вовремя. Впрочем, в Лесу ничего не бывало вовремя, здесь всё длилось вечно. С тех пор как случилась Бойня – среди этих деревьев, которые в те времена были не толще, чем её талия. А теперь стояли столетними гигантами, вцепившись в проклятую землю узловатыми корнями. Долли однажды задумалась над тем, что не может распознать их пород. Ни одного.

Но сейчас она не думала ни о чём. Она бежала, бежала, один раз только сделав крюк, когда в истлевшей петле далеко наверху увидела останки скелета и не захотела пробегать под ними. «Ты идёшь над костями, Долли, и этого уже достаточно. Не ходи под костями, это плохая примета», – вспомнила она слова Джетту. У него было больше опыта, и он лучше знал приметы Леса. Так что Долли могла ему доверять.

Она мотнула головой, отгоняя мысли о нём. Не сейчас. Сейчас ей нужно действовать.

Она подумала было, что упустила время, и что никакой пищи уже не добудет, как вдруг, всполошенная её бегом, из ложбины меж корней с кудахтаньем взлетела какая-то птица. Долли не разбиралась в куропатках и глухарях, потому просто схватила птицу на лету руками и прижала её крылья к телу. Курица или нет, но от жутковатого стишка, которым Долли сама себе обеспечила подсказку, позволив видениям Леса ненадолго проникнуть в голову, документальной точности никто и не ожидал.

Поэтому она просто свернула птице голову и сунула в мешок. Затянула завязки.

– Д-о-о-о-о-о-л-л-л-л-л-л-л-и-и-и-и-и…

Низкий, похожий на рокот грома голос позвал её из непроглядной темноты впереди, медленно растягивая звуки её имени, и она, отступив на два шага, отвернулась и побежала прочь. Достаточно с неё на сегодня одной схватки.

– Д-о-о-о-о-л-л-л-л-л-л-и-и-и-и-и-и-и…

Она бежала так быстро, как только могла, назад, к хижине и Даньи, которого нанялась вытащить из этого леса. Не то чтобы ей так нужны были деньги, просто отказать своим не могла. Ну и, с другой стороны, свои или нет, но каждый понимал, что бесплатно никто в этот лес не пойдёт. Об этом и речи не шло. Просто Долли предпочла бы сегодня не ходить и за деньги, только выбора не было. До утра он бы не дотянул. Сомнамбулы иногда уходили в Лес, но никогда ещё не приходили назад. Сами не приходили. Да и с ходоками – не всегда. Сегодня она чуть было не поплатилась жизнью – Даньи успел зайти далеко.

Теперь ветер дул в спину, но плотно стянутые волосы не растрепались и не лезли в глаза. Хотя туман и листья закручивало как-то с заворотом, скрывая тропу, и Долли всё время боялась, что картинка начнёт распадаться, как это бывало, и она собьётся с дороги. Она старалась даже не моргать, но не могла.

… Даньи хватились уже ближе к полуночи. Мальчик и раньше иногда ходил во сне, но все думали, как обычно, что зов ночного леса станет для него опасным не раньше шестнадцати, а к восемнадцати сойдёт на нет. Как выяснилось, они промахнулись больше чем на четыре года. Такое тоже случалось, но редко. А вот сегодня ночью решило случиться.

Далу, мать Даньи, постучалась в её дом в сопровождении двоих мужчин, с факелами в руках. Они не выбирали, просто из свободных ходоков Долли жила ближе.

Она не тратила слов на вопросы, просто заправила волосы под высокий вязаный воротник, прицепила нож к поясу, зашнуровала ботинки, и, захватив мешок и накинув кожаную куртку, бегом поспешила к околице. Её пропустили, конечно, кого как не её. Все думали, что она справится.

Теперь, когда она бежала через шевелящийся в лунном свете туман, ощущая затылком чьё-то присутствие в темноте, как всегда в такие моменты, жалела о том, что с собой нельзя было брать много оружия. Ей – нельзя. Чем опаснее вещь, тем опаснее последствия. Долли, с её не таким уж большим опытом, не могла взять с собой ничего серьёзней ножа. Вот Бренда однажды не послушалась, взяла топор. Тогда её можно было понять, всё было быстро и страшно, руками она бы не управилась. Но не повезло. До опушки она почти дошла, её нашли близко. Топор забросили в лес.

Это Джетту мог носить на спине палаш, не опасаясь, что оружие обратится против него. Долли – не могла. Лучше всего, конечно, было ходить в лес с голыми руками – тогда ни с кем почти ничего не случалось – но так тоже нельзя. Потому что если случалось, тогда выбора не было.

Нужно будет сходить к Рюге, подумала она. Обязательно ещё раз сходить.

Ветка чуть не выколола глаз, и Долли инстинктивно зажмурилась на мгновение. Смахнула сор со лба и, к своему облегчению, увидела впереди, в конце тропинки немного косую избушку под изувеченной пятернёй огромного голого дерева.

Долли очень хотелось обернуться, но она не стала. Нет там ничего. Нет. Было уже, хватит на сегодня. Худое, подвижное тело, руки с отросшими ногтями и танцующие, цепкие, длинные волосы.

Волосы.

То была какая-то из старых неупокоенных – не самых старых, не с Бойни, но и не из пропавших ходоков. Про Волосы рассказывали, когда и ходоков-то почти не было. Как про Пустой шлем, Кобылью Голову, про Ножа – это была часть тех самых слухов, в которые никто не хотел верить, но приходилось. И сегодня Волосы чуть было не отняла у неё Даньи.

Они пытались бежать, но женская фигура, подвешенная на собственных оживших, перебирающихся по ветвям волосах, догнала их быстрее, чем Долли рассчитывала, и тогда она вытащила нож. Ножом она владела хорошо, и, наверное, это их и спасло – это, и то, что Даньи, кричащий какие-то ужасы, которые Долли изо всех сил старалась не слышать, поперхнулся слюной и на несколько секунд затих, и Волосы промедлила.

Долли ударила её ножом лишь раз, всадив лезвие под ключицу. Большего и не надо, удар был смертельный, только вот убить неживое никак нельзя, но и оно было уязвимым – с воплем, с лунными бликами на сухих зубах Волосы отшатнулась и, мотаясь из стороны в сторону, растаяла во тьме, оставив лишь шлейф эха и унося вырванный из ладони Долли зазубренный боевой нож. Эхо постепенно распалось на несколько голосов, и, конечно же, Долли стало казаться, что они разговаривают между собой, но к тому времени она уже бежала через Лес со спящим Даньи на руках. Спящим и молчащим.

… Пока все эти картины крутились в голове, Долли дошла до избушки. Дошла – бежать уже не могла, она потратила за сегодня много сил, таская немаленького Даньи, и, понятно, ничего не ела с самого ужина. А он был уже давно – стоял ноябрь, осенью она всегда ложилась рано.

Крючок на двери был. Насколько Долли помнила его положение, он оставался непотревоженным. Она откинула его и вошла внутрь.

Избушка встретила её темнотой и запахом стерильности, какой-то непонятной, словно она была построена из окаменевшего сотню лет назад дерева. Впрочем, со временем тут иногда было что-то не так, равно как и со всем остальным. В Бойне шли в ход все средства, и чудовищная магия, раздиравшая здесь мир больше ста лет назад, всё ещё висела над Лесом. Мешанина из заклятий, проклятий, контрвыпадов и призывов, многие из которых не применялись ни до Бойни, ни, тем более, после неё. Территория была загрязнена магией, и уничтоженные маги бродили среди стволов наравне с созданными или вызванными ими существами, не находя покоя. Сколько в них оставалось разумного, не сказал бы никто. Долли надеялась, что нисколько, и боялась, что ошибается.

Даньи спал. Долли задвинула засов за собой, посмотрела на мальчика. Сгорбился под грязным ковром, на лице застыло не то злое, не то испуганное выражение. Ещё бы, столько часов подряд видеть кошмары без возможности проснуться.

Огонь погас. И в очаге, и в лампе. Скудный свет луны едва проникал в комнату.

Долли поставила мешок с птицей на пол. Шорох ткани и перьев почему-то только подчеркнул выхолощенную тишину. Долли хотела посмотреть в окно – разве так резко перестал выть ветер? И отчего-то побоялась обернуться.

Расплакался за спиной Даньи. Она хотела броситься к нему и утешить, но вдруг услышала, что он плачет не испуганно или жалобно, а скорее капризно, словно притворяясь.

– Курица смотрит на меняяяя, – сказал он глухо, неприятно растягивая слова. – Кудахчет.

– Даньи? – шёпотом спросила Долли, медленно поворачивая голову.

– Нет, – сказал он сквозь всхлип. – Я хочу это съесть, я, я!

Нужно было заставить его замолчать. Долли обернулась.

– Я! – крикнул он тонким противным голосом. Лицо его сморщилось, он вдруг показался Долли на два или три года младше, чем был. Окно, через которое раньше так хорошо было видно, теперь почему-то припало пылью, и Долли вдруг вспомнила, что ковёр вовсе не был таким грязным, когда она накрывала им спящего.

– Куриная голова в человеческом желудке, – сказал Даньи. – Это вкусно. И красиво. – Он засмеялся. – Или твоя голова, Долли?

Если бы он не назвал её по имени, она поняла бы на несколько секунд позже, но сомнамбулы, какой бы бред ни струился через их речь, никогда не осознавали, что они говорят. А этот сознавал.

Ветка. Скотская ветка по глазам… Долли всё-таки сбилась с пути. Это была не та хижина, это был не Даньи, это было не то место в лесу.

Долли бросилась к выходу, и существо с лицом Даньи подпрыгнуло на лежанке, кутаясь в грязную холстину, как в одеяло. Она увидела, что его тело в полтора раза меньше, чем у Даньи, и только голова почти того же размера. Оно открыло глаза, белые, мутные, и окончательно потеряло детский облик – кожа обвисла, как тряпка.

– До-о-л-л-л-и-и-и, – сказало оно.

Она ударом ноги пнула в него мешок с курицей и рванулась к двери, обеими руками дёрнув засов. Он оторвался вместе с гвоздями, дверь, вместо того чтобы распахнуться, проломилась как картонная, и Долли вывалилась наружу, в палые листья и валежник.

Позади хрустело костями. Она вскочила и побежала прочь, жалея, что у неё не было ножа; иначе она вернулась бы. Но ей оставалось только бежать от разваливающегося домика.

Что это было – ловушка времён Бойни или забавы какой-то навечно застрявшей здесь твари, – она не знала. Отличить было сложно. Она сбилась с дороги, потерялась в лесу, и, конечно, попала туда, куда хотела прийти – в избушку к Даньи. Что-то считало все образы из её мыслей почти в точности, хотя и не совсем, и она поверила. Теперь оставалось лишь надеяться на то, что существо удовлетворится курицей, а она выберется к настоящей избушке достаточно быстро, чтобы застать Даньи живым.

Хорошо хоть ей не показалось, что она вышла к опушке. Там бы она уже вряд ли смогла быть настороже. Хотя, конечно, обман она распознала бы, пусть чуть позже – избушка с самого начала выглядела как во сне. Просто Долли устала и не сразу поняла. Просто устала, утешала она себя. Настолько, что на секунду задумалась, а не воспользоваться ли подарком Рюге и не вернуться ли к скотине, сожравшей их с Даньи еду.

Но она не стала этого делать. Если бы она была склонна к таким решениям, то никогда не стала бы ходоком. Вернее, стала бы – на одну-две ходки, как та молодёжь, что шляется здесь после заката. Та, которая уже не вернётся, даже если и вправду ходит меж стволов, а не висит, ободранная до костей, в кронах деревьев, и не лежит под тонким слоем листьев меж корней, пронзивших глазницы и опутавших руки.

Она вдруг узнала местность – оказывается, ошиблась всего ничего, взяла немного правее. Наверное, сбилась уже на самом подходе. Говорил же Джетту, глядя на неё сверху вниз: не отводи глаза. Никогда не отводи глаза от дороги. А она отвела.

Где ты, Джетту, подумала она. Где ты, и где я.

Спустя минуту она различила впереди избушку. Но перед этим, глянув под ноги, вдруг увидела слабый светящийся след. Босой и не очень-то большой.

Она испуганно отдёрнула ногу – хорошо хоть не наступила, а то кошмары снились бы не меньше месяца. Здесь оставаться было нельзя, плохое это место. Если уж тут призраки ходят, то никакие стены не спасут.

Она обошла след и поспешила вперёд, к покосившемуся дому. Этот точно был настоящим – теперь, придя в себя, она настолько же явно отличала оригинал от подделки, как полностью проснувшийся человек отличает явь от недавнего сна. Может быть, скоро утро, подумала она. Ветер сдержанно засмеялся в ответ.

Крючок был на месте, камин тлел, Даньи спал. Она задвинула засов и села на пол – не у двери, конечно, у стены. Она потеряла много времени и сил, с трудом добытую еду. Можно было никуда и не ходить.

Она сидела так несколько минут, потом приняла решение.

Ждать до утра Долли не могла. Еды ей добыть не удалось, и к рассвету она ослабеет настолько, что может и не вывести Даньи. Все ходоки к утру давно уйдут домой, если только в лесу есть сейчас кто-то из живых людей, кроме неё. Кроме того, встречать рассвет в лесу – плохая примета, это всегда заканчивалось странно. Рисковать своим разумом Долли всё же не хотела, а разумом Даньи тем более – даже утром пробуждение в Лесу могло свести его с ума.

Нужно было уходить.

Она встала, заставила погаснуть огонь. Размяла кисти рук. Посмотрела на небо сквозь тёмное стекло. Сняла куртку, осторожно убрала со спящего Даньи ковёр, завернула мальчика в свою куртку и взяла на руки. Было уже совсем холодно, а он ушёл в лес в одной домашней одежде.

Она отодвинула засов локтем – на самом деле он не очень-то и держал – и вышла в ночь. Закусив губу, кое-как, опять же локтем, прижала к стене и подняла дверной крючок. Отпустила. Он попал в скобу, и Долли, отвернувшись, как могла быстро пошла по направлению к городу.

Между событиями в лесу всегда проходит какое-то время, и сейчас у неё было окно. Она понимала, что идти ещё далеко, но не настолько далеко, чтобы считать это невозможным. Она, может, и осталась бы, пусть даже тот, с железными зубами прошёл совсем рядом. Но вот поддельный Даньи её на самом деле испугал. И призрачный след тоже. Слишком беспокойное это место, нужно было уходить – как можно ближе к опушке. Всё равно выбора, по сути, никакого. Долли понимала, что вряд ли сегодняшняя ночь закончится для неё хорошо, и потому постоянно двигалась, действовала – чтобы не признаться самой себе, что переоценила свои силы, и что, скорее всего, ни её, ни Даньи никто больше не увидит. Нет, увидит, конечно – её тело, бесцельно бродящее по лесу в неутолимой жажде, а может, если гибель будет милосердна – её или Даньи кости, засыпанные листьями, или забитые в дупло, или развешенные по деревьям над головой. Кто знает. У неё была одна маленькая надежда на благополучный исход – то, что она теперь шла без ножа. Но в случае прямого столкновения с каким-нибудь порождением или жертвой Леса она была безоружна. Оставалось надеяться на Рюге, но кто его знал, как поведёт себя рисунок.

От постоянной спешки Долли в конце концов стало казаться, что она и правда убегает от кого-то конкретного. Она поймала себя на этом, когда в третий раз нервно оглянулась назад. Горячий пот тёк по телу под одеждой, но кожа тут же замерзала. Дыхание сбилось, облака пара, разрываемые ветром, застилали глаза. Лес трещал и шатался.

У неё кончались силы. Даньи впал в глубокий сон, лишь изредка постанывая, и, казалось, потяжелел в полтора раза. Нервы устали не меньше, чем мышцы. Какая-то беспросветная, давящая, самоубийственная тревога и жалкое, всхлипывающее раздражение навалились на неё, выкручивая руки и выжимая ненужные слёзы. Излучение магии, грязное, неочищенное. Обычно оно действовало не так сильно, но сегодня она слишком устала. Гораздо легче выносить из Леса всякий хлам, чем выводить живых людей.

Судорога схватила мышцу, и Долли захотелось бросить Даньи на землю и зло расплакаться, молотя землю кулаками. Да это же нервная лихорадка, вдруг поняла Долли. Лесная болезнь. Вот ещё не хватало.

От понимания причин стало легче, но идти дальше она не могла. Последствие грязного лесного фона – лесная болезнь – валила с ног быстро и минимум на три дня. Суставы болели, как при тяжёлом ревматизме, нервы были на взводе, иногда пропадало сознание. Бред, конечно, куда без этого – не такой страшный, как у попавших в лес сомнамбул, но весёлого тоже мало. Лучше любой грипп, подумала Долли. Ещё и Даньи может заразиться.

Она хотела опустить его на землю, но потеряла равновесие и упала. На локти, так что лязгнули зубы. Правый локоть обожгло огнём, она отпустила Даньи и раздражённо выдернула руки. Губы пересыхали быстро, глаза начинали гореть, как при простуде. Она взглянула на локоть. Так и есть - рукав продрала.

Отодвинув Даньи в сторону, она увидела, что поранилась о чей-то пробитый череп в истлевшем железном венце. Рассыпанные фаланги пальцев, перемешанные с лесным сором, держали проржавевшую рукоять с обломком лезвия. Бойня давно закончилась, а кровь всё льётся, нервно подумала Долли, оглядываясь по сторонам. Кровь в Лесу – это плохо. Лучше бы ей не разбивать локоть. Кровь и кости. Ну да ладно, нужно было идти дальше – первый приступ отхлынул, как грязный прилив, и, она знала, до следующего у неё есть ещё час. Потом, до третьего – полчаса. Последующий приступ будет отделять от него только пятнадцать минут, затем перерыв сократится до семи, после того – до трёх, а потом её просто перестанет отпускать.

Час. До опушки. С Даньи.

Никогда.

Она решила, что пройдёт сколько сможет, потом разбудит его. Вначале, перед встречей с Волосами и немного позже, было легче – Даньи мог ходить сам, хоть и медленно. Нужно было только подталкивать его в правильном направлении. Но он был просто ребёнком и быстро устал, впав в более глубокий сон, и ей пришлось нести его, пока они не увидели ту проклятую избушку. Только потеряла время и силы, снова подумала Долли. И покормила какую-то тварь.

– Я не могу встать, значит, за тобой придёт другой. Я не могу встать, значит, за тобой придёт другой. Я не могу встать, и за тобой придёт другой. – Даньи опять начал говорить, тихо, монотонно, своим сонным детским голосом, и Долли в отчаянии сжала зубы.

– Замолчи, – прошипела она.

– Я не могу, и придёт другой. Придёт.

– Замолчи!

– Придёт.

– Да замолчи же ты, – взмолилась Долли. – Я знаю, что придёт, а если ты не замолчишь, то придёт быстро.

Кровь капала в листья, оставляя отметины. Надо бы забинтовать.

Череп зашевелился, застучал зубами, на большее его не хватало. Лес костей, с усталой ненавистью подумала Долли. К ненависти странным образом примешивалось сожаление. Лес на костях, кости на ветвях. Гибель породила это место, гибелью оно и живёт. Сейчас за ней, утратившей телесную целостность, придёт кто-то из потерявшихся, из тех, кто ещё способен ходить, раз уж потревоженные ею кости бессильны. Кровь, попавшая на череп, впиталась. Долли оторвала вязаную манжету, которую сама когда-то пришивала к рукаву, и перетянула рану. Свитер было жалко.


@


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Не в сетиПрофиль  
За это сообщение пользователю Шайтан "Спасибо" сказали:
АМАЛИЯ, Vannadis
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 24 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  

liss2

Последние темы


Покормить магического зверя

Банеры

Яндекс.Метрика

Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
GuildWarsAlliance Style by Daniel St. Jules of Gamexe.net
Guild Wars™ is a trademark of NCsoft Corporation. All rights reserved.
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB