Клуб практиков • Просмотр темы - Знаковые люди
Текущее время: 26 апр 2019, 10:13


Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 26 ]  На страницу 1, 2, 3  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 20 окт 2018, 23:24 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Микеланджело. Великий скупой итальянского возрождения

Миф о том, что талант, чтобы творить, должен голодать, очень молод. Скорее всего, он родился в конце XIX века, в эпоху импрессионистов. Почти все они в молодости были бедны как церковные крысы и создали даже какой-то культ бедности. Художники итальянского Возрождения ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПОГОЛОДАТЬ ВСТРЕТИЛИ БЫ БЕЗ ДОЛЖНОГО ПОНИМАНИЯ. Они были богаты. Очень богаты. Как, например, Микеланьоло ди Лодовико ди Лионардо ди Буонаррото Симони, или просто Микеланджело.

Изображение

Далеко не самый великий представитель эпохи Возрождения, скульптор Джованни да Болонья (Джамболонья), всю жизнь жаловавшийся на бедность, построил себе часовню-усыпальницу, за которую отдал 175 килограммов золота (точнее, 50 тыс. дукатов – золотых монет очень высокой пробы, каждая из которых весила около 3,5 г). После смерти Микеланджело в его доме – в мешках, узлах, шкатулках и коробках – нашли 80 тыс. дукатов. Иными словами, «золотой запас» титана Возрождения составлял около 280 килограммов. Кроме того, Микеланджело вложил огромные деньги в недвижимость во Флоренции, откуда он был родом, в Риме, где он жил несколько десятков лет, и в других итальянских городах, куда его забрасывала судьба.


Столбовой буржуй

Во Флоренции, где 6 марта 1475 года родился Микеланджело, в то время фактически правили представители семейства Медичи, которые, судя по фамилии, когда-то были аптекарями. Из «столбовых буржуев» происходил и Микеланджело. Он знал свою родословную до XII века и очень гордился ею. Поэтому, когда в 1549 году Микеланджело прослышал, что его племянник мечтает о дворянстве, он написал родственнику: «Это значит не уважать себя. Всем известно, что мы принадлежим к старой флорентийской буржуазии и можем посоревноваться в знатности с кем угодно». Действительно, в 1520 году граф Алессандро Каносса, представитель одного из самых знатных дворянских родов Италии, сообщил Микеланджело, что обнаружил в своем семейном архиве документы, свидетельствующие об их родстве. Граф почел это за великую честь. Впоследствии сведения, добытые Каноссой, не подтвердились, хотя некоторые биографы Микеланджело говорят о них как о доказанном факте.

Впрочем, не так уж и важно, был ли Микеланджело только потомственным купцом или еще и дворянином. Важно то, что он никогда не терялся, когда речь заходила о деньгах. Он умел торговаться так, что ему позавидовал бы любой нынешний продавец апельсинов на рынке.

Как-то флорентийский купец Анджело Дони заказал Микеланджело тондо с изображением Святого Семейства. Художник сделал работу за несколько дней и отправил картину заказчику с посыльным, приложив доверенность с просьбой выдать курьеру 70 дукатов. Прижимистый купчик передал посыльному 40 дукатов, заявив, что большего такая безделица не стоит. Микеландже-ло отправил курьера обратно, известив Дони, что картина подорожала до 100 дукатов. Если же Анджело не хочет расставаться с такими деньгами, то может вернуть картину. Дони, еще не понимая, с кем связался, решил, что Микеланджело удовлетворит первоначальная сумма, и вручил посыльному 70 дукатов. Художник еще раз увеличил цену – до 140 дукатов. Зная, что работы Микеланджело быстро растут в цене, и поняв бесперспективность дальнейшего торга, Дони заплатил требуемую сумму.


Несговорчивый исполнитель

Микеланджело умел не только выбить из заказчика деньги, но еще и делал работу так, как считал нужным. Он никогда и ничего не менял в своих произведениях по требованию работодателя. Вот один характерный пример.

Узнав, что Пьетро Содерини, глава Флорентийской республики, собирается передать кому-то из скульпторов огромный кусок мрамора, многие годы лежавший во дворе собора Санта Мария дель Фьоре, Микеланджело предложил отдать мрамор ему. Другие кандидаты к тому времени уже сошли с дистанции. К примеру, Леонардо да Винчи забраковал каменную глыбу, едва взглянув на нее. Микеланджело, утверждавший, что видит статую в любом куске мрамора – от него просто нужно отсечь все лишнее, взялся за бесформенный блок.

Когда огромный кусок мрамора начал превращаться в статую Давида, Содерини, поначалу не слишком рассчитывавший на успешный исход работы, стал проявлять к ней чрезвычайное внимание. Осмотрев готовую скульптуру, он нашел, что нос Давида несколько широковат – не худо бы сделать его потоньше. Микеланджело согласился, взял резец и начал прямо на глазах заказчика усердно исполнять его пожелание. Содерини видел, как из-под резца скульптора сыплется мраморная пыль. Но это были отходы, которые Микеланджело незаметно взял с площадки, – от носа Давида скульптор не отколол ни кусочка. Когда спектакль окончился, Микеланджело спросил, нравится ли заказчику результат. «Теперь хорошо», – ответил Содерини и заплатил скульптору 400 дукатов.


Дальновидный конкурент

За работу, которую во всей Италии смог выполнить только Микел-анджело и на которую ушло три года, этого было явно мало. Может, он разучился торговаться? Может, Содерини превосходил художника в коммерческой хватке? Ничего подобного. Микеланджело обладал не только удивительной способностью разглядеть в бесформенной каменной глыбе будущий шедевр, но и гениальным чутьем на то, когда можно пожертвовать гонораром ради будущей славы, а значит, и прибыли. Так оно и случилось: создав Давида, он возвысился над всеми скульпторами своей эпохи так же, как его гигантское, 5,5-метровое, творение – над людьми.

Единственным человеком мира искусства, чья слава превосходила известность самого Микеланджело, был Леонардо да Винчи. Возможно, Микеланджело так и остался бы в тени Леонардо, но однажды Содерини решил устроить между двумя художниками соревнование, попросив их расписать по одной стене в большом зале Флорентийского совета. Сейчас уже невозможно ответить на вопрос, чья работа оказалась более совершенной. Обе они утрачены. А вот в отношении финансов успех был на стороне Леонардо – ему заплатили 10 тыс. дукатов, в то время как Микеланджело – только 3 тыс.

Но Микеланджело внакладе не остался. И дело даже не в том, что полученный в результате состязания с Леонардо гонорар в десятки раз превысил вознаграждение за Давида. А в том, что 52-летний Леонардо к тому времени уже написал свою «Тайную вечерю» и был признан величайшим живописцем Италии. У Микеланджело же, которому тогда не исполнилось и тридцати и который недолюбливал живопись, отдавая предпочтение скульптуре, крупных живописных работ еще не было. Соперничество с Леонардо прославило его и показало, что он не только величайший скульптор, но, возможно, и величайший живописец. Теперь Микеланджело мог торговаться даже с римским папой.


Папский угодник

Редкий художник не мечтает получить госзаказ. Чиновники, как правило, не блещут вкусом, но умеют скрывать этот недостаток, выкладывая за заказ огромную сумму и тем показывая, как высоко они ценят искусство. Это прекрасно знают нынешние творцы, это хорошо знали и во времена Возрождения. Микеланджело прекрасно понимал, из каких человеческих слабостей можно извлечь прибыль. К тому же он оставался прежде всего скульптором, а не живописцем. Аскульптуры стоили дороже живописных полотен, и платить за них могли далеко не многие. Поэтому, покорив Флоренцию, Микеланджело решил покорить Ватикан. И это ему удалось.

Все папы «эпохи Микеланджело» – Юлий II, Климент VII, Павел III – известны только тем, что пользовались его услугами. Всегда небрежно одетый, перемазанный красками и осыпанный мраморной крошкой, он мрачно смотрел на очередного первосвященника и упорно отстаивал свои интересы – размер вознаграждения, содержание работ, сроки их выполнения. И даже позволял себе ссориться с ними. Когда Эрнст Неизвестный говорит: «Хрущева будут вспоминать потому, что я с ним поссорился», это звучит забавно. Скажи что-то подобное Микеланджело, это было бы чистой правдой – папа Юлий II вошел в историю тем, что дважды ссорился с художником.

Вступив на престол, Юлий сразу же призвал Микеланджело и поручил ему работу над своей гробницей, пообещав 10 тыс. дукатов. Однако вскоре, решив, что строительство гробницы при жизни – дурной знак, папа от этой затеи отказался. Зато не отказался Микеланджело, уже подготовивший все необходимые материалы. Он настаивал на продолжении работ. После очередного визита упорного художника папа приказал выгнать его. Остыл Юлий довольно быстро, но Микеланджело был уже во Флоренции. Папа посылал ему письма с просьбой вернуться, а городским властям – с требованием обеспечить приезд художника. Так продолжалось, пока в посланиях не замаячила военная угроза. Городской голова тотчас вызвал Микеланджело и заявил: «Ты сыграл с папой такую шутку, которой не позволил бы себе и французский король. Мы не намерены воевать из-за тебя с Юлием, поэтому изволь-ка вернуться в Рим». Микеланджело вернулся.

Прибыв к папе, он извинился, но так, что было понятно: виноват в ссоре Юлий, а не Микеланджело. Папа сделал вид, что не заметил этого, и заказал художнику новую работу – роспись потолка и части стен Сикстинской капеллы площадью около 600 квадратных метров. И пока Микеланджело выполнял этот титанический труд, папа чуть не ежедневно приходил и торопил его. Однажды Юлий в очередной раз спросил: «Когда окончишь?» Услышав в ответ: «Когда смогу», папа рассвирепел, набросился на Микеланджело и стал наносить ему удары посохом. Юлий часто использовал такой метод внушения, и даже кардиналы безропотно сносили побои. Но Микеланджело вновь стал собираться в дорогу. Однако не успел он упаковать первый дорожный сундук, как на пороге появился посланник папы с извинениями и 500 дукатами.

Микеланджело остался в Риме и закончил роспись Сикстинской капеллы. За работу он получил 15 тыс. дукатов. Впрочем, это официальные сведения. Скорее всего, было заплачено больше – когда дело касалось Микеланджело, Юлий II не скупился. Не скупились и его преемники.


Маниакальный риэлтер

Не ограничиваясь платой за живописные, скульптурные и архитектурные работы, папы награждали Микеланджело придворными должностями, пребывание в которых сводилось исключительно к регулярному получению денег. Они предоставляли в распоряжение художника и другие источники доходов, например право взимать плату с паромных переправ через реки. Кроме того, Микеланджело сам вел активные торговые операции, в основном сделки с недвижимостью. Италию тогда раздирали бесконечные междоусобные войны, поэтому цены на недвижимость постоянно менялись, и часто представлялась возможность, купив что-то за бесценок, продать со значительной прибылью. Достоверно известно, что в 1505, 1506, 1512, 1517, 1518, 1519 и 1520 годах и практически во все последующие годы Микеланджело покупал участки земли. Сохранился один документ, датированный 1534 годом, из которого следует, что к тому времени художник владел шестью домами и семью поместьями во Флоренции, Сеттиньяно, Ровеццано, Сан-Стефано-де-Поццолатико, Страделло и других городах, не говоря уже о собственности в Риме.

В этих бесконечных покупках было что-то маниакальное. Говорят, Микеланджело, которого многие боялись, сам был подвержен приступам отчаянного, неконтролируемого страха. Возможно, покупая недвижимость, он хотел застраховаться от бедности, а потому практически не пользовался своим богатством. Он довольствовался самым малым. За это его неоднократно упрекал отец, беспокоившийся, что из-за своей скромности Микеланджело не будет пользоваться уважением.

При этом Микеланджело постоянно помогал родственникам, которые при любом удобном случае вымогали у него деньги. Своим бездарным братьям он купил земли и мастерские, племяннице преподнес в приданое поместье. Он делал дорогие подарки друзьям и слугам. Например, двух «Рабов», уже при его жизни стоивших целое состояние, Микеланджело подарил другу Роберто Строцци. Слуге Антонио он подарил скульптуру «Оплакивание Христа», слуге Урбино – 2 тыс. скудо, ученику Мини – картину «Леда, ласкаемая лебедем». Его дарам не было конца. Последний подарок он преподнес папе.


Ватиканский спонсор

Еще перед первым побегом из Рима Микеланджело поссорился не только с Юлием II, но и с архитектором Браманте. Это произошло из-за того, что Браманте забрал сто резных колонн из церкви Сан– Лоренцо, чтобы использовать их как сырье для своей постройки. Такое отношение к памятникам, особенно недавнего прошлого, для эпохи Возрождения было обычным. К примеру, для того, чтобы Микеланджело расписал плафон и стены Сикстинской капеллы, Юлий II распорядился сбить фрески художников XV века. И это далеко не единственный пример. Но Сан-Лоренцо была любимой церковью Микеланджело, и художника возмутил поступок Браманте.

Затем Браманте было поручено строительство собора Святого Петра. Этот архитектор был действительно гением, одним из крупнейших зодчих в истории человечества, но воровал, как прораб со стройки. Микеланджело пытался обратить на это внимание папы, за что Браманте, как говорили, собирался подослать к художнику наемных убийц. Впрочем, Браманте умер раньше Микеланджело. И Микеланджело, в отличие от других архитекторов, сменявших друг друга на строительстве собора после смерти гениального и жуликоватого зодчего, продолжил строить храм по плану Браманте. «Тот, кто отходит от плана Браманте, отходит от истины», – заявил Микеланджело, приняв стройку, и остался верен этому принципу до самой смерти – 18 февраля 1564 года.

Строительство собора Святого Петра стало его последним крупным делом. За него Микеланджело не взял ни гроша.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 20 окт 2018, 23:27 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Мартин Лютер. Великая октябрьская реформация

«Есть три узды, овладев которыми можно повести человечество к свету либо ко тьме. Первая из них – СИЛА, вторая – ДЕНЬГИ, третья – СЛОВО ГОСПОДНЕ» (Роман Злотников. «Вечный. Восставший из пепла»). Вложив в уста одного из персонажей весьма увлекательной «космической оперы» эти слова, автор вряд ли имел в виду нашего героя. Но к его жизни это изречение вполне применимо, ибо сейчас речь пойдет и о силе – силе духа, и о деньгах, и о слове Господнем. Утром 31 октября 1517 года жителей немецкого города Виттенберга разбудил стук молотков на замковой площади. Два монаха прибивали к воротам церкви объявление о предстоящем богословском диспуте и 95 тезисов, которые предлагал для дискуссии ученым-схоластам один из монахов – местный пастор Мартин Лютер. Считается, что С ЭТОГО СОБЫТИЯ И НАЧАЛАСЬ РЕФОРМАЦИЯ, повлекшая за собой множество событий, включая рождение современного капитализма и его специфической протестантской этики. Свою атаку на папский Рим буревестник буржуазной революции начал с обвинений в незаконной коммерческой деятельности.

Изображение


Монах рабоче-крестьянских корней

Будущий вождь Реформации родился 10 ноября 1483 года в городе Эйслебене. Отец Лютера был зажиточным бюргером, за счет труда, упорства и бережливости выбившимся из безземельных крестьян сначала в горные забойщики, а затем в элитную прослойку горных мастеров, имевших свою долю в шахтах и плавильнях. Умирая, отец оставил сыновьям 1250 гульденов, на которые в то время можно было купить поместье с пахотными землями, лугами и лесом. И Мартин на всю жизнь сохранил крестьянскую основательность и упорство, выносливость рабочего и хитрость и хватку городского буржуа.

Начальное образование Лютер получил в церковноприходской школе, где его обучили чтению, письму, счету, а также пению и началам латыни. Но кроме того, школа, сильно смахивавшая на казарму («баня, где доводили до пота и страха», по воспоминаниям Лютера), научила его хитрить, держать язык за зубами, а если и совершать недозволенные поступки, то только после тщательного учета последствий. Осмотрительность помогла ему в дальнейшем.

Отец неожиданно поверил в высокое предназначение сына и в мечтах видел его в кресле бургомистра, а то и в княжеской или имперской канцелярии (что давало надежду даже на дворянский титул). Поэтому он решил дать ему приличное образование, надеясь на удачный возврат вложенных денег. Чтобы инвестировать в будущее сына максимально эффективно, Ганс Лютер навел справки и выяснил, что лучшим считается университет в Эрфурте. Туда он и отправил Мартина.

В университете Лютер не особенно блистал – по результатам бакалаврских экзаменов он занял 30-е место среди 57 студентов. После защиты магистерской диссертации отец сделал ему дорогой подарок – печатный экземпляр Кодекса гражданского права Юстиниана, дав понять, что видит его законником. Однако к юриспруденции Мартин был равнодушен. К тому же летом 1505 года произошло событие, резко изменившее жизнь молодого человека. Возвращаясь из университета, Мартин попал в ужасную грозу и, напуганный чуть не убившей его молнией, дал обет принять постриг, если останется жив.

Сказано – сделано (данному слову Лютер не изменял). Отец пришел в бешенство: мало того, что пропали вложенные в сына деньги, так теперь и внуков не дождешься – какие дети у монаха, давшего обет безбрачия! Но Мартин, за которым история сохранила его непримиримое «На том стою и не могу иначе», не уступил. Простившись с университетом, он поступил в местный августинский монастырь.

Спустя два года Лютер вернулся в alma mater – теперь уже в сане священника – для изучения науки, соответствовавшей его новому положению, – теологии. В ней он действительно преуспел.

Знания и способности молодого богослова были замечены. В 1508 году Лютер получил лестное предложение занять место настоятеля городской церкви в Виттенберге и одновременно читать лекции в открытом в городе университете. Затем последовали путешествие в Рим, защита докторской диссертации и назначение августинским викарием (то есть наместником епископа – почти епископом, только без епархии). В Виттенберге его авторитет еще больше вырос после того, как в 1516 году в город пришла чума.

Лютер, отвергнув предложение покинуть город на время эпидемии, остался со своими прихожанами. А затем наступил переломный 1517 год. Лютер достиг возраста Христа и был готов совершить главный поступок в своей жизни. Однако к открытому бунту против вскормившей его матери-церкви привели события случайные.

Еще во время обучения молодой человек постоянно встречал в трудах отцов церкви суждения, вызывавшие у него желание поспорить. Но Лютер давил в себе сомнение – образованный богослов прекрасно понимал, кто искушает его, строит козни и сбивает с пути истинного. Однако священные книги – одно, а конкретная политика папы и суждения церковных авторитетов – все-таки нечто другое. И тут привыкший самостоятельно мыслить виттенбергский викарий не собирался молчать.

Он уже пришел к осознанию того, что станет сердцевиной развитой им реформаторской идеологии. Главное для истинного христианина – личная вера, а не слепое доверие авторитету. Только личная вера дает надежду на вечное спасение, а не жизнь по указке церковных авторитетов, не исполнение предписанных ритуалов, не упование на спасительную силу священных реликвий и тем более не отпущение грехов, которое можно купить за деньги.


Предоплата за грехи

Каплей, переполнившей терпение монаха-правдолюбца, стала торговля индульгенциями, развернувшаяся зимой 1517 года в германских землях. Ими бойко торговали папский субкомиссар и по совместительству бранденбургский инквизитор Иоганн Тецель и секретарь крупного торгового дома Фуггеров. Формально деньги собирали на строительство собора Святого Петра. Но на сей раз Рим решил не довольствоваться частными пожертвованиями, а наладить, как сейчас говорят, образцовый fundrising. О размахе торговли Лютер мог судить по тому, как уменьшилось число приходящих на исповедь. Зачем открывать свои тайны священнику, когда отпущение грехов можно просто купить? Развитие товарно-денежных отношений в Западной Европе не могло не затронуть крупнейшего хозяйствующего субъекта – церковь. Началось все с продажи светским лицам церковных должностей. Затем последовали ссуды под грабительские проценты, прямое участие в доходных операциях купцов (папские наместники не брезговали иметь дело и с иноверцами), взятие под контроль банков и торговых фирм. А потом Ватикан перешел к розничной торговле индульгенциями.

Практика избавления от мук чистилища за особые отличия перед церковью, в том числе и за пожертвования, существовала со времен крестовых походов. Однако то были исключительные случаи – решения об индульгенции принимались высшими церковными органами и были адресными. Но уже в конце XIV века получила распространение упрощенная процедура. Так, грехи отпускали не только паломникам, посетившим Рим, но и тем, кто вместо этого внес денежный или имущественный взнос, собираемый папскими экспедиторами.

Оставалось сделать последний шаг для упорядочения товарно-денежных отношений в этой деликатной сфере – установить цены на новый товар и наладить выпуск соответствующих ценных бумаг. Это было сделано в 1470-х годах при папе Сиксте IV. Тогда и началась свободная продажа особых грамот с номиналом, в которых было указано, какие именно прегрешения отпускаются обладателю сего «векселя».

Тарифы на услуги можно было узнать в любом приходе. Убийство аббата или другого священника тянуло на 7-10 «у. е.» (тогда счет шел на гроссы – так назывались серебряные монеты), святотатство – на 9, убийство отца или матери – на 5 и т. д. Происхождение денег, уплаченных за индульгенцию, церковь не интересовало. Кроме того, возник «кредит» – индульгенции можно было покупать на отпущение еще не совершенных грехов, а также для умерших родственников и близких с целью уменьшить их адские муки.

Торговали индульгенциями обычно монахи-доминиканцы, но в доле были и князья, бравшие отступные за право продаж на их землях, и ростовщики, ссужавшие деньги на организацию «торговых точек» и рекламу. Известен пример, когда архиепископ Альбрехт фон Гогенцоллерн просто занял у банкиров Фуггеров сумму, равную той, что должен был выручить от продажи индульгенций и отослать в Рим, а затем выколачивал эти деньги у мирян – разумеется, с учетом процентов. А тот же Тецель, точно следуя законам рынка варьировал цену в соответствии со спросом, устраивал воскресные распродажи, давал оптовые скидки – в общем, вел себя как настоящий коммерсант.

Богопродавцы вызывали глухой ропот во всех сословиях – даже самый забитый прихожанин хоть раз, да слыхал на проповеди притчу о Христе, изгнавшем торговцев из храма. А кроме того, циничное и откровенное предложение церкви решать вопросы вечного спасения с помощью звонкой монеты рождало смутное подозрение, что и вся деятельность курии на протяжении веков была просто грандиозной аферой и надувательством. И наконец, продажа индульгенций подрывала едва ли не самый привлекательный в глазах неимущих тезис христианской веры о том, что неравенство существует только на земле и что богатому попасть в рай – что верблюду пролезть в игольное ушко.

В широких слоях общества росло убеждение, что их «кидают» и делают это не первый век. Надо было только облечь это подозрение в правильно сформулированные обвинения, и сделать это должен был тот, кто изрядно поднаторел в церковной терминологии. Как сказал Маркс, «революция началась в мозгу монаха». И этим монахом стал Мартин Лютер.


Лавина сорвалась

Как и других верующих, его возмущала откровенная коммерциализация религии. Однако ученый богослов увидел в ней нечто более страшное, чем профанация религиозных таинств. Он обнаружил глубокую червоточину, поразившую весь церковный организм. Лютер усомнился в присвоенном Римом праве решать вопрос о греховности человека, в праве освобождать его от греха, сведя это к обезличенной торговой операции. Однако взрывоопасные лютеровские тезисы не заходили так далеко. Лютер еще был не готов к объявлению войны самому Святому престолу, и поэтому его тезисы, вопреки расхожему заблуждению, не были ни воинственными, ни кощунственными или оскорбительными по отношению к учению церкви. Лютер хотел корректного ученого спора – причем не только с собратьями по церковному цеху, но и со светскими властями, потому и отослал копии тезисов нескольким архиепископам и князьям.

Но как лавину в горах может сорвать просто громкий крик – лишь бы погода соответствовала, так и вежливое приглашение на диспут оказалось сродни взрыву бомбы. Отцы церкви проигнорировали тезисы Лютера, зато новость о них на удивление быстро распространилась в тех слоях общества, на которые вызвавший бурю реформатор никак не рассчитывал: среди немецких князей, мелкопоместного рыцарства, бюргерства и даже неграмотных крестьян, которым суть тезисов доходчиво объясняли грамотные горожане. Разумеется, в богословские тонкости эта новая и стремительно ширившаяся «группа поддержки» Лютера не вникала. Но она быстро уловила в ученых словесах то, что ей было нужно. Итак, церковь не имеет права брать деньги за отпущение грехов – и раньше не имела, неправедно присваивая и церковные десятины, и оброки, и земли, и крепостных. Такие мысли вели далеко, а семя попало на подготовленную почву.

Уже к декабрю 1517 года идеи виттенбергского священника овладели массами, притом значительными. В годы, когда самым быстрым средством передвижения была лошадь, скорость распространения лютеровской ереси следует считать рекордной. Во всяком случае, первый сигнал о том, что Лютера услышали, подал, как полагается, рынок – торговец индульгенциями Тецель заметил, что его бизнес начал пробуксовывать! Задетый за живое, папский представитель быстро сочинил два контртезиса против 95 лютеровских. И уже в марте следующего года в прославленном Гейдельбергском университете началась словесная коррида, по-ученому называемая диспутом. Сравнение с корридой не случайно: если Тецель, зная о незримой поддержке папы, чувствовал себя вольготно, Лютеру посягательство, пусть и косвенное, на авторитет Святого престола могло грозить вызовом на суд инквизиции.

Для опасений имелись веские основания. Летом, когда диспут еще не закончился, папа поручил указанному судебному органу начать расследование слов и деяний баламута из Виттенберга. А 5 августа глава светской власти император Священной Римской империи Максимилиан I официально объявил доктора Мартина Лютера еретиком, коему надлежало смиренно явиться в Рим и ответить на выдвинутые против него обвинения. Как и положено благонамеренному христианину, Лютер подчинился, однако до Рима не добрался. В Аугсбурге он встретился с кардиналом Кайетаном, который пытался уговорить вольнодумца покаяться, вернуться в лоно матери-церкви и вообще не возникать. Эта встреча решающим образом подействовала на Лютера, но совсем не так, как надеялись в Риме. С помощью друзей Лютер ночью бежал из Аугсбурга и вернулся в Виттенберг, где отдал себя под покровительство курфюрста Саксонии Фридриха III.

Это было верное и тщательно продуманное решение – дала себя знать выучка в церковной школе и известном своим строгим уставом университете. Лютер понимал, что идти в одиночку на бой с папой – значит стать одним из бесчисленных мучеников совести. У него же были другие планы – бороться за истину, отстаивать ее публично и в конечном счете трансформировать прогнившую церковь. Для этого как минимум нужно было остаться живым, а кроме того – иметь доступ к СМИ, какими бы примитивными они ни были. Поэтому он тонко воспользовался тем, что Германия тогда представляла собой лоскутный ковер из множества княжеств, а у многих влиятельных князей имелись свои счеты с алчной курией. Одним из них был курфюрст Фридрих, прозванный Мудрым (а еще Саксонским Лисом).


Еретик в законе

Так началась многолетняя «борьба за Лютера». Масла в огонь подлила папская булла 1518 года, в которой Лев X освящал торговлю индульгенциями. Лютер почувствовал, что над его головой занесен меч, и стал готовиться к изгнанию из Саксонии или того хуже – к выдаче инквизиции. Но у курфюрста были другие планы, и Лютер не только избежал самого худшего, но и продолжил диспуты, которые привлекали внимание все более широких кругов образованной Европы – и необразованной, которая питалась устными пересказами.

А с 1520 года Лютер еще и расписался не на шутку. Теперь, после серии прославивших его публичных диспутов автору не нужно было думать о пиаре. Все сочинения нарушителя спокойствия из Виттенберга разлетались из типографий как горячие пирожки в базарный день.

Между тем папа инициировал новое разбирательство дела Лютера инквизицией, после чего отлучил еретика от церкви. В ответ Лютер опубликовал открытое Письмо к христианскому дворянству немецкой нации и получил предложение покровительства и защиты от сотни с лишним крупных феодалов, которые мало что смыслили в церковной схоластике, но зато имели зуб на папских наместников и виды на богатые церковные земли. А студенты его alma mater в Эрфурте принародно порвали папскую буллу и выкинули обрывки в фонтан. Университетское начальство сделало вид, что не заметило инцидента.

Все это походило уже на открытый бунт. В аналогичной ситуации спустя два века возмущенному Людовику XVI один из придворных вежливо возразит: «Нет, ваше величество, это революция».

К концу года сочинения Лютера горели в Кельне и других крупных немецких городах. Однако лавину уже было не остановить.

Неукротимый еретик написал открытое письмо папе, в котором назвал его Антихристом, а в канун 1521 года сжег у городской стены папские буллы.

Война была объявлена, и Рим потребовал у саксонского курфюрста выдачи еретика. Отказать значило навлечь те же обвинения на свою голову. Однако мудрый Фридрих постановил, что Лютер, к тому времени превратившийся в едва ли не главного ньюсмейкера Европы, не может быть заключен в тюрьму или выдан Риму без предоставления права открыто и публично ответить своим обвинителям в рамках свободной дискуссии. С этим согласился император Карл V, приказавший Лютеру предстать перед имперским рейхстагом в Вормсе, где он выслушает его в присутствии германской политической элиты и решит дело по справедливости. Лютеру гарантировали в Вормсе личную неприкосновенность.

Он прибыл в Вормс 15 апреля 1521 года, приветствуемый толпами восторженных последователей. В гарантии императора тогда мало кто верил (чешского реформатора Яна Гуса сожгли, наплевав на гарантии), в том числе и сам Лютер. Однако он не испугался, что сделало его в глазах соотечественников героем, если не святым.

Ответ Лютера на требование церкви покаяться слышала вся Европа: «Если я не буду убежден свидетельствами Писания и ясными доводами разума, ибо я не верю ни папе, ни соборам, поскольку очевидно, что зачастую они ошибались и противоречили сами себе... я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести. На том стою и не могу иначе. Помоги мне Бог!»

Дальнейшее, как говорится, история.

После того как император поддержал Рим, Лютер, решив не искушать судьбу, тайно покинул Вормс.

С помощью Фридриха Саксонского он разыграл свое похищение бандитами, а сам почти год отсиживался в надежном укрытии – замке Вартбург. За это время император объявил Лютера вне закона на всей территории империи, а вскоре в Брюсселе взошли на костер первые последователи лютеровской ереси.

Но джинн уже вырвался из бутылки.

Спустя два года Лютер, слава которого неслась впереди него, свободно разъезжал по Германии, проповедовал, издавал книги, не обращая внимания на запреты и указы. Он успел перевести Библию на немецкий, создать основы новой, протестантской церкви и стать свидетелем крестьянского восстания, во главе которого стоял его последователь, теолог из Виттенберга Томас Мюнцер. Лютер дожил даже до того дня, когда протестантам была предоставлена свобода проводить богослужения на немецком, чему он немало способствовал.

Когда 17 февраля 1546 года он умер на родине, в Эйслебене, в Риме это известие было встречено ликованием. Однако к тому времени вся Саксония уже была протестантской. И Мартина Лютера похоронили в Виттенберге не как еретика, а как почетного гражданина города в крипте той самой церкви, на дверях которой он когда-то вывесил свои 95 тезисов, взорвавших мир.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 20 окт 2018, 23:30 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Игнатий Лойола. Рыцарь печального ордена

Основатель самого крупного на сегодня ордена Католической церкви (в 2003 «пехотинцев Папы Римского» насчитывалось более 20 тыс.) создал самую могущественную в Европе организацию практически из ничего. Ее члены прославились как МАСТЕРА ИНТРИГ И ЗАГОВОРОВ, но двигало им вовсе не желание выстроить первую эффективную спецслужбу. Игнатий Лойола мечтал ВСЕГО ЛИШЬ СТАТЬ СВЯТЫМ. Суровая аскеза и изобретательное выкачивание денег из спонсоров, мистические переживания и бюрократический учет духовного опыта паствы, подчеркнутое самоуничижение и практически неограниченная власть – все эти противоречия прекрасно уживались и в самом Лойоле, и в его ордене. Начиная, Лойола имел в своем распоряжении лишь силу собственного духа и искреннюю, доходящую до фанатизма веру – в том числе веру в свое ВЫСШЕЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ. И эта вера себя полностью оправдала. К чести первого иезуита нужно сказать, что он никогда не рекомендовал другим того, чего не испытал сам. Даже «усмирение плоти» и жестокие страдания, сопровождающие подобное усмирение, Лойола опробовал сначала на себе, а уж потом создал из собственного опыта комплекс упражнений для неофитов.

Изображение


Инвалид войны

Будущий основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола родился в 1491 году в Баскони (Страна Басков), на севере Испании, и получил по-дворянски длинное и звучное имя – Иньиго Лопес де Рекальде де Онас-и-де Лойола. Иньиго был тринадцатым ребенком в семье, так что рассчитывать на крупное наследство ему не приходилось. Однако род его считался одним из самых древних в Баскони, а потому для молодого Лойолы были открыты все пути, будь то карьера священника или военного. Отец выбрал для юноши путь придворного и устроил его в услужение к королевскому казначею дону Хуану Веласкесу. Будущий святой Римской католической церкви не отличался тогда примерным поведением и в 1515 году даже предстал перед судом за участие в неких «серьезных и вероломных преступлениях». Однако протекция дона Хуана была сильнее любых обвинений, и молодой человек отделался легким испугом. К церковной жизни дона Иньиго и вовсе не тянуло, и, по признанию соратника, написавшего его биографию, «до 26 лет он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу». Словом, как и полагалось дворянину, Лойола был гулякой и забиякой, да к тому же еще и неучем, поскольку не знал ни слова по латыни и читал только рыцарские романы, переведенные на испанский язык. Романы эти кружили впечатлительному дону голову, и он с удовольствием предавался мечтам о ратных подвигах и служении даме сердца. Впрочем, его непомерная амбициозность давала о себе знать уже тогда – в качестве дамы сердца он выбрал себе столь знатную особу, что не смел назвать ее имени даже на склоне лет своему биографу.

Со смертью дона Хуана в 1517 году придворная карьера дона Иньиго не закончилась, его взял к себе на службу вице-король Наварры, недавно присоединенной к Испании провинции, находившейся неподалеку от родных мест Лойолы. Тут-то молодому идальго и представился случай стяжать рыцарскую славу.

В 1521 году в Наварру вторглись французы, и Лойола оказался в осажденной цитадели Памплоны. Комендант крепости не сомневался, что город придется сдать, а потому, чтобы не допустить кровопролития, направил к противнику парламентеров. На беду в составе делегации оказался еще не понюхавший как следует пороха молодой Лойола, который из рыцарских побуждений сорвал переговоры и, похоже, так взбесил французов, что те предприняли штурм.

Атаке предшествовала мощная артподготовка, которая и поставила крест на военной карьере Лойолы: ядро перебило ему правую ногу, а левую перебил обломок крепостной стены. Поскольку кроме дона Иньиго сражаться никто не хотел, крепость поспешно капитулировала, после чего настала очередь французов проявить благородство. Дону-герою была оказана посильная медицинская помощь, а затем его доставили в родовой замок Лойола.

Врачи, вероятно, были уверены, что раненый не выживет. Из-за плохо выполненной фиксации правая нога срослась неправильно, и врачи ее вновь сломали, чтобы состыковать кости как следует. В результате Лойола едва не умер, а выкарабкавшись, с ужасом обнаружил, что правая нога короче левой, а над коленом выпирает кость. Изуродованная конечность не вязалась с образом рыцаря, и дон Иньиго распорядился удалить нарост, что снова чуть было не стоило ему жизни. Лишнее отпилили, но нога от этого длиннее не стала, и несостоявшийся рыцарь погрузился в меланхолию.

Больной требовал рыцарских романов, но в замке было только две книги – жития святых и краткий пересказ Евангелий, они и стали предметом пристального изучения. Со временем воображение Лойолы стало оперировать новыми образами, он все чаще мечтал не о пирах и охотах, а «о том, чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые». Безграничное честолюбие идальго приобрело новую сюжетную линию – он мечтал о том, чтобы измучиться сильнее святых мучеников и в самоотречении оставить позади самых известных аскетов.

Вскоре воображение больного так распалилось, что он стал грезить наяву, более того, разнообразные видения не покидали его до конца жизни. Когда же в одну из бессонных ночей перед ним возник образ Мадонны с младенцем Иисусом, у Лойолы окончательно развеялись сомнения в своей высокой миссии. Теперь он жил только одной идеей – прийти в Иерусалим и обратить турок в христианство. Никого из домашних дон Иньиго в свой замысел не посвятил – после ранения он стал очень скрытным. Худо-бедно поправившись, Лойола с головой отдался святой жизни, и остановить его уже ничто не могло.


Баскский экстремист

Проштудировав во время болезни две книги, Лойола пришел к выводу, что настоящий святой всегда поступает наперекор здравому смыслу, и начал свою подвижническую жизнь с подвигов в стиле Дон Кихота. Будущий миссионер по дороге в Иерусалим пустился в богословский спор с неким мавром, утверждавшим, что Пречистая Дева могла зачать непорочно, но по понятным причинам не могла остаться девственницей в ходе родов. Лойола не нашел веских аргументов против и так разволновался, что мавр предпочел убраться от него подальше. Сам же дон Иньиго разрывался между желаниями смирить гнев и убить мавра. В итоге паломник позволил принять решение своему мулу – тот не пошел вслед за ретировавшимся попутчиком и мавр остался жив. В другой раз Лойола, дабы окончательно превратиться в праведного странника, отдал свою дворянскую одежду нищему. Вскоре, правда, выяснилось, что нищего арестовали, заподозрив в том, что он эту одежду украл.

Путь Иньиго, который теперь уже не величал себя доном, лежал в Барселону, откуда он намеревался плыть в Италию и дальше – в Святую землю. Однако в Барселоне свирепствовала чума, и Лойола на год задержался в городке Манресе, где окончательно потерял облик благородного дона – он превратился в юродивого, живущего подаянием. К тому времени Лойола успел привыкнуть к видениям, которые после многодневных постов и молитв имели место чуть ли не каждый день. Паломнику неоднократно являлось «белое тело», в котором он безошибочно узнавал Христа, а также нечто, напоминавшее змею с множеством глаз, в чем он опознал Сатану. А как-то утром Иньиго даже лицезрел Пресвятую Троицу «в виде фигуры из трех клавиш», после чего в умилении рыдал до обеда. Иногда же видения были более приземленными. Так, Лойола полностью отказался от мяса, но однажды, когда он проснулся, перед его глазами возникло отчетливое видение какого-то мясного блюда и, не желая противиться божьей воле, визионер покончил с вегетарианством.

Иньиго неустанно усмирял свою плоть – регулярно занимался самобичеванием, перестал стричь ногти и расчесывать волосы, ходил босиком и т. д., но искомое блаженство все не наступало. Бывшего рыцаря терзали грехи юности. Он многократно исповедовался, но отпущенные грехи каждый раз воскресали в памяти и он вновь впадал в отчаянье. Однажды он даже объявил Создателю, что будет голодать до тех пор, пока не получит от него полного и окончательного прощения. Подвижник голодал неделю, пока священник не велел ему начать принимать пищу.

Наконец в 1523 году он все же отплыл в Палестину, как обычно сопроводив это действиями, достойными пера Сервантеса. Так, накопленные попрошайничеством деньги Лойола оставил на лавке в порту и долго размышлял, стоит ли брать на корабль сухари или же положиться в вопросах питания на Божью милость. Ну а во время плаванья Иньиго так допек команду своими нравоучениями, что матросы уже подумывали высадить его на каком-нибудь пустынном берегу.

И вот в августе 1523 года Лойола ступил на Святую землю, где его встретила новая череда видений и откровений. Подвижник, похоже, полностью утратил способность к осмысленному поведению. В Иерусалиме, например, Иньиго стремился попасть на Елеонскую гору, где на камне остались отпечатки ног Иисуса, и пробрался туда, отдав турецким стражникам в качестве платы нож. Лойола помолился на горе, получил причитавшиеся ему видения и отправился в обратный путь, когда вдруг осознал, что не разобрал, где на камне отпечаталась левая нога, а где – правая. Пришлось отдать стражникам еще и ножницы, чтобы снова осмотреть священный камень.

Когда все святыни Иерусалима были обойдены, Лойола решил наконец приступить к реализации мечты об обращении «турок», большинство из которых составляли все-таки арабы, в католическую веру. И тут впервые после того, как ему угодило в ногу французское ядро, Лойола столкнулся с жестокой реальностью. Представитель ордена монахов-францисканцев, ведавший делами паломников, категорически запретил ему проповедовать. Францисканец поставил Иньиго на вид, что, во-первых, тот не говорит ни по-турецки, ни по-арабски, во-вторых, не может связно излагать свои мысли даже на испанском, и в-третьих, не имеет никакого понятия о католическом богословии, а следовательно, неминуемо впадет в ересь. Чтобы избежать неприятностей, связанных с деятельностью непредсказуемого паломника, францисканец депортировал Лойолу в Европу на одном корабле с другими беспокойными элементами, и на том самодеятельному крестовому походу испанского дворянина пришел конец.

Эта неудача стала для Лойолы настоящим потрясением – он, свято веривший, что Господь накормит его в пути без всяких сухарей и сделает так, чтобы «турки» поняли кастильский диалект, неожиданно столкнулся с сопротивлением католической церкви, которой как раз и собирался послужить. Лойола понял, что нельзя рассчитывать на одни лишь чудеса и стоит попробовать реализовать свою миссионерскую идею земными средствами. Так родился новый Лойола – расчетливый, сдержанный и недоверчивый, готовый притворяться, унижаться и ждать.


Люди в черном

В 1525 году, вернувшись после долгих приключений и испытаний в Испанию, Лойола твердо решил выучиться на теолога и поступил учеником в обычную школу, где дети зубрили латынь. Теперь «бедный паломник Иньиго», как он сам себя называл в ту пору, думал о хлебе насущном значительно больше, чем раньше. Отныне, где бы Лойола ни находился, он пытался найти себе богатых спонсоров, прежде всего из числа знатных дам. Первыми спонсорами подвижника стали две весьма обеспеченные сеньоры – Изабелла Розелли и Агнесса Пасквали, и в дальнейшем Лойола всегда знал, где взять денег.

Отучившись год в барселонской школе, Лойола отправился в университет Алькалы, где обратился к серьезным наукам. Здесь великовозрастный студент также налаживал связи с местными влиятельными лицами, а еще начал сколачивать группу последователей. На первых порах в кружок Лойолы вошли три студента, которые стали почитать его духовным учителем. Несмотря на крохотные размеры своей организации, Лойола придумал для нее униформу. Его последователи носили остроконечные колпаки, длинные серые одеяния, подпоясывались веревкой и отказались от обуви. Вскоре в Алькале заговорили о странных молодых людях и их харизматическом учителе. Ученики Лойолы жили подаянием, выступали на площадях с горячими проповедями и собирали милостыню, которую им с удовольствием подавали знатные горожане, в особенности богатые вдовы и старые девы.

Желая того или нет, Лойола вторгся в сферу интересов монашеских орденов, которые сами существовали за счет пожертвований и не желали ни с кем делиться. К тому же в ту пору в Европе бушевала Реформация, грозившая устоям католической церкви, а Лойола и его босоногие последователи сильно походили на представителей какой-то секты. В результате Лойола был задержан церковными властями Алькалы и допрошен местным викарием. Перед самозваным проповедником возникла перспектива оказаться в руках святой инквизиции, и, смекнув, в чем дело, Лойола быстро согласился выполнить все требования викария. Отныне ему и его ученикам запрещалось носить необычную одежду, а проповедовать они могли только по окончании обучения.

Таким образом, мечты идальго очередной раз не выдержали столкновения с реальностью, но Лойола уже становился крепким политическим бойцом и не собирался так просто сдаваться.

В 1527 году он увез своих последователей в Саламанку, где тоже был университет, и история повторилась почти в точности. Церковь опять взяла кружок Лойолы на карандаш, и опять последовал арест. Ситуация усугубилась тем, что Лойола, постоянно искавший спонсоров, слишком хорошо разагитировал двух знатных вдовствующих сеньор – мать и дочь, которые решили по его примеру переодеться нищенками и жить святой жизнью. Женщины сбежали из дома, и Лойолу держали в тюрьме, пока они после месяца скитаний не вернулись домой.

Вновь над Лойолой нависла грозная тень инквизиции, и вновь ему удалось отделаться обещанием не проповедовать до получения диплома. Теперь Лойоле стало ясно, что в Испании ему делать нечего, и он перебрался в Сорбонну, чтобы вербовать спонсоров и учеников там.

Поскольку Парижский университет был в те времена чуть ли не самым либеральным местом в Европе, инквизиции можно было больше не бояться и Лойола развернулся по полной. Теперь он искал не слабовольных маргиналов, а умных, волевых, талантливых студентов и преподавателей. Самое удивительное, что к нему тянулись как раз такие люди. Дело в том, что к тому времени Лойола не только научился контролировать свою психику, но и сумел упорядочить и осмыслить свой духовный опыт. Видения были строго классифицированы и описаны, а подвиги аскезы подверглись бюрократическому учету. Другими словами, Лойола, испытавший на себе многое из того, чему подвергались святые из книг, сумел превратить свой опыт в систему упражнений, имеющую ближайший аналог разве что в йогических практиках.

«Духовные упражнения», составленные Лойолой, действительно обладали серьезной силой воздействия. Практикующему предлагалось пройти четыре ступени, условно названные «неделями». На первой ступени ученику, подвергающему себя разного рода лишениям, надлежало думать о своих грехах, воображать свой труп, изъеденный червями, представлять адские муки и т. п. На прочих ступенях требовалось мысленно рисовать евангельские сюжеты, например на третьей – мученичество Христа, а на четвертой – его воскресение и вознесение. Так под руководством Лойолы люди получали уникальный психический опыт, который обычно оказывался самым ярким переживанием за все уже прожитые ими годы, и, дойдя до видений и измененных состояний сознания, становились верными последователями своего учителя.

Самым трудным было убедить человека начать заниматься по методу Лойолы, и тут новоявленный католический гуру шел на любые ухищрения. Яркий пример – история с влиятельным преподавателем Франсуа Ксавье. Для начала стареющий студент, имевший богатых спонсоров, открыл профессору кредит, но этого оказалось мало. Однажды Ксавье начал упрашивать «бедного паломника» сыграть партию на бильярде. Лойола, скрепя сердце, согласился – при условии, что проигравший будет месяц подчиняться победителю. Бывший придворный обыграл профессора, Ксавье прошел тренинг Лойолы, после чего до конца своих дней оставался ревностным приверженцем его идей.

Через несколько лет жизни в Париже Лойола собрал вокруг себя кружок из шести учеников, которые загорелись идеей стать «духовными рыцарями» и обратить к католичеству нехристианские народы Востока. У последователей Лойолы вновь появилась униформа – на сей раз это были длинные черные одеяния и очень широкие черные шляпы. И вот настал долгожданный день. 15 августа 1534 года группа подвижников собралась в подземной часовне, где, по преданию, был обезглавлен Дионисий Ареопагит (святой Дени), и под статуей святого, держащего голову в руках торжественно поклялась жить в целомудрии, бедности и послушании, а также бороться за божье дело. Так Лойола наконец стал во главе организации, которую, по его мнению, ждало большое будущее. Будущий святой оказался здесь совершенно прав.


Орден для генерала

Хотя группа Лойолы была хорошо спаяна внутренней дисциплиной, а ее члены, кроме разве что самого Лойолы, имели отличную богословскую подготовку, приступать к проповедям без позволения церкви было нельзя. Сам Лойола, называвший себя теперь не Иньиго, а Игнатием, не хотел повторять старые ошибки и послал двоих своих учеников к папе с тем, чтобы тот присвоил ему и его соратникам духовное звание и разрешил миссионерство. К удивлению многих папа Павел III пошел обществу навстречу. Дело в том, что католичество в те годы переживало серьезный кризис и папский престол не критиковал только ленивый. И вот впервые за долгие годы перед папой предстали на редкость образованные и обходительные люди, готовые, не щадя живота своего и не требуя никаких наград, служить во благо пошатнувшегося папского авторитета. Павел III разрешил энтузиастам отправиться в Палестину, но начавшаяся война между Венецией и Турцией расстроила планы миссионеров – мечта Лойолы, казалось, вновь перешла в разряд недостижимого.

Спасительная мысль пришла Игнатию в 1537 году, когда общество уже изрядно разрослось, а перспективы попасть в Палестину стали совершенно призрачными. Лойола сделал гениальный ход, выбивший почву из-под ног у всех его возможных противников, – предложил услуги своей организации самому римскому папе, отдав себя и всех своих сторонников в его полное распоряжение. Павел III был рад нежданной помощи и благословил создание «Иисусовой фаланги», хотя и не слишком верил в успех этого предприятия.

Между тем политическая борьба вокруг новой организации только начиналась. Конкурирующие монашеские ордена августинцев и доминиканцев натравили на Лойолу инквизицию, заявив, что он и его последователи являются хорошо законспирированными лютеранами. Обвинение было тяжким, но недоказуемым, и в 1538 году Лойола был оправдан по всем статьям. Теперь удар нанес сам будущий святой. Его организация взялась бороться с проституцией в Риме. Поскольку Вечный город кишел продажными девицами разных сортов, задача казалась невыполнимой, но Лойола блестяще с нею справился. Деньги теперь уже многочисленных спонсоров (как всегда, в основном богатых дам) были направлены на строительство «Обители святой Марфы» – приюта для уличных женщин, желающих сменить профессию. По улицам папской столицы стали ходить пышные процессии с крестами и хоругвями – за самим Лойолой следовали раскаявшиеся путаны, облаченные в красивые белые одежды и с венками на головах. Процессии останавливались возле домов крупных благотворителей и воздавали почести щедрым хозяевам. Проституток на улицах стало заметно меньше, папская курия могла рапортовать, что порок побежден, а авторитет Лойолы вырос как в народе, так и среди богатых спонсоров.

Но сокрушены противники были в 1539 году, когда Павлу III был показан проект устава будущего ордена духовных рыцарей. «Да это же перст божий!» – воскликнул папа, ознакомившись с документом. 27 сентября 1540 года устав был утвержден и миру явилось «Общество Иисуса» с членами-иезуитами и главой-генералом. Естественно, генералом стал Игнатий Лойола.

Устав Общества пленил Павла III сразу несколькими пунктами. Прежде всего, в нем говорилось, что иезуиты «обязываются верно повиноваться нашему святому отцу – папе и всем преемникам его». Во-вторых, новый орден ставил перед собой уникальные цели и был намерен достигать их уникальными методами. «Общество Иисуса» не было традиционным монашеским орденом, члены которого ведут созерцательную жизнь в монастырях. Иезуиты вообще не становились монахами – это были священники или даже миряне, принявшие монашеские обеты, а также обет повиновения римскому понтифику.

Главной задачей иезуитов провозглашалось воспитание юношества. Орден должен был создать собственные учебные заведения, а также кафедры при университетах Европы, где молодежь воспитывалась бы в католическом духе. Второй своей задачей иезуиты считали миссионерство: каждого члена ордена обязывали быть готовым в любой момент отправиться проповедовать в любую точку мира и нести там службу до поступления новых распоряжений. Наконец, иезуиты намеревались бороться с ересью и всеми силами укреплять политическое влияние пап. Для этого в их арсенале были особые приемы. Прежде всего, иезуиты могли становиться духовниками знатных и влиятельных лиц, не исключая коронованных особ, что давало возможность влиять на ситуацию на самом высоком уровне. Но даже оставшись без доступа к сильным мира сего, иезуит мог быть полезен папе, поскольку был обязан наблюдать за общественным мнением, следить за развитием событий в тех городах и странах, куда его направит приказ генерала, и обо всем докладывать наверх.

Павел III быстро оценил открывающиеся перспективы и осыпал общество такими привилегиями, о которых ни один орден не смел и мечтать. Так, иезуитам было разрешено проповедовать, учить и отпускать грехи, где им только вздумается, а также освобождать от наказаний, наложенных церковью. Иезуиты сполна воспользовались богатыми возможностями и сделали все для переманивания чужих прихожан. Наказания за грехи иезуиты назначали менее обременительные, нежели другие священники, и паства потянулась исповедоваться к «воинам Иисуса».

Под жестким руководством Лойолы орден стал быстро набирать силу, и через несколько лет отцы-иезуиты уже учили молодежь во всех крупных европейских университетах, исповедовали представителей самых знатных фамилий и обращали в католичество жителей самых отдаленных стран. Упомянутый Франсуа Ксавье, например, приняв имя Франциск Ксаверий, успешно проповедовал в Индии, Китае, Индонезии и Японии. Таким образом, иезуиты стали поставлять римскому престолу хорошо подготовленные кадры для занятия церковных должностей, заметно усилили политическое влияние Рима в европейских делах и несли католичество народам, которые раньше знали о христианстве только понаслышке.

Сам же Лойола, дорвавшись наконец до неограниченной власти, пользовался ею со свойственной ему фантазией. К примеру, одного иезуита, славившегося своей ученостью, он определил работать на своей кухне, а другого, происходившего из знатного рода, отправил эту кухню подметать. В организации, которая быстро пустила корни почти во всех странах Европы, Лойола навел железный порядок: так, между различными службами, учреждениями и представительствами общества была налажена регулярная корреспонденция, причем нижестоящие функционеры были обязаны периодически писать доклады о своих начальниках. Естественно, все нити управления стремительно растущей структурой были в руках Игнатия Лойолы.

К концу жизни первого генерала орден купался не только в привилегиях, но и в деньгах. По уставу сами иезуиты не должны были владеть имуществом, зато имели право пользоваться им «к вящей славе Господней» иезуитские учреждения. Приобреталось оно любыми средствами. Так, один высокопоставленный иезуит сагитировал впавшего в маразм венецианского богача завещать ордену все имущество на сумму около 40 тыс. дукатов. Наследники, однако, оспорили завещание маразматика, и венецианский суд был готов удовлетворить их иск, но эмиссары Лойолы подкупили любовницу венецианского дожа, а дож устроил так, что деньги отошли «воинам Иисуса».

Игнатий Лойола был единоличным хозяином самой могущественной организации Европы, которую создал своими руками почти из ничего, до 1556 года, когда почувствовал, что силы покидают его.

31 июля 1556 года Лойола скончался, но созданная им структура продолжала работать как часы. После смерти своего первого генерала иезуиты достигли неимоверного могущества: по их велению основывались города (например, бразильский Сан-Паулу), короли восходили на трон благодаря их поддержке (как, например, польский король Стефан Баторий).

Естественно, чем больше у иезуитов было явных побед, тем больше им приписывалось тайных интриг, которыми они, разумеется, не пренебрегали. Однако успехи иезуитов оказались слишком впечатляющими: в XVIII веке орден был запрещен почти во всех странах Европы, поскольку монархи более не желали терпеть на своей территории чужую агентуру. В 1773 году орден и вовсе был ликвидирован, но в 1814 году, когда после падения Наполеона наступила католическая реакция, «Общество Иисуса» воскресло и прекрасно приспособилось к новым реалиям.

Выжило оно и в ХХ веке, успев провозгласить, что его главной целью является защита мировой справедливости и прав человека. Не менее живучими, чем сам орден, оказались принципы, на которых он был построен, – все спецслужбы мира и все хотя бы мало-мальски серьезные и амбициозные тайные общества до сих пор воспроизводят ноу-хау Игнатия Лойолы, включая основательную промывку мозгов неофитов и жесткую дисциплину.

Сам же Лойола продолжал восхождение по карьерной лестнице даже после смерти. В 1609 году католическая церковь признала его блаженным, а в 1622 году исполнилась мечта его жизни – Игнатий Лойола был причислен к лику святых. А сейчас, по некоторым данным, иезуиты хотят, чтобы их отца и основателя возвели в равноапостольный ранг. Так что честолюбие этого человека прогибает мир и через сотни лет после его смерти.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 20 окт 2018, 23:46 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Ришелье. Кардинальный кардинал

Власть над душами, власть ЦЕРКОВНАЯ МОЖЕТ БЫТЬ ТАКЖЕ ВЛАСТЬЮ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ – что и продемонстрировал в полном объеме знаменитый кардинал Ришелье. О нем знают все, кто хоть раз в жизни открывал «Трех мушкетеров». Враг д'Артаньяна и его друзей ушел из жизни, ненавидимый всеми сословиями и даже королем с папой, при том что власть первого сделал абсолютной, а власть второго укрепил «зачистками» доморощенных протестантов-гугенотов. Сегодня во Франции Ришелье – весьма уважаемый политик, хотя относятся к нему по-разному: подобно всем авторитарным реформаторам, некоронованный КОРОЛЬ СТРОИЛ ДЛЯ СТРАНЫ СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, НЕ ОСОБЕННО ЗАБОТЯСЬ О НАСТОЯЩЕМ. А все дело в том, что кардинал Ришелье пренебрежительно относился к экономике, считая ее наукой больше умозрительной, пригодной для теоретических рассуждений, но никак не для практического применения.

Изображение


Под крылом «семьи»

Родился будущий кардинал, герцог и первый министр 9 сентября 1585 года в обедневшей дворянской семье и звался тогда еще не Ришелье, а Арманом-Жаном дю Плесси. В его жилах текла кровь законников: отец был главным прево (высшим судебным чиновником) при Генрихе III, а мать происходила из адвокатской семьи. С детства болезненный мальчик более общался с книгами, нежели со сверстниками, мечтая тем не менее о военной карьере. Но в большей степени – о богатстве: когда Арману-Жану было пять лет, отец умер, оставив многочисленному семейству одни долги.

Окончив Наваррский колледж в Париже, юноша стал готовиться к поступлению в королевскую гвардию. Однако судьба распорядилась иначе.

В ту пору единственным мало-мальски надежным источником дохода для семейства дю Плесси оставалась фамильная должность епископов Люсонских, дарованная Генрихом III. Епархия располагалась неподалеку от порта Ля Рошели, сыгравшего немалую роль в карьере будущего кардинала Ришелье. После того как средний брат, которому прочили епархию, отказался от нее и ушел в монастырь, семья настояла, чтобы на кормушку сел младший, Арман-Жан. Однако ему шел всего лишь 21-й год – в столь несолидном возрасте в духовный сан тогда не посвящали. Пришлось соискателю отправиться в Рим – выпрашивать папское разрешение.

Там будущий великий интриган провел первую в жизни интригу: сначала скрыл от папы свой истинный возраст, а затем ему же и покаялся. Хваткость и мудрость не по годам произвели впечатление на главу Ватикана, и тот благословил новоиспеченного Люсонского епископа, принявшего фамилию Ришелье. Вопреки ожиданиям епархия ему досталась хилая, основательно разоренная за годы религиозных войн, однако молодой честолюбец в полной мере воспользовался новой должностью на другом поприще: сан епископа открыл для него дорогу ко двору.

Царствовавший тогда король Генрих IV, сам будучи натурой яркой и сильной, открыто благоволил таким же личностям, а не безликим придворным лизоблюдам. Он заметил образованного, умного и красноречивого провинциального священника и приблизил его к себе, называя не иначе, как «мой епископ». Чем вызвал понятную ревность других искателей фортуны: в результате их интриг стремительно начавшаяся придворная карьера Ришелье в одночасье и закончилась. Ему пришлось несолоно хлебавши вернуться в свою епархию и ждать лучших времен.

Впрочем, впадать в уныние он не собирался. Епископ Люсонский активно занялся самообразованием (дочитавшись до того, что потом всю жизнь мучился от головных болей) и реформами – пока на уровне епархии. Кроме того, ему пришлось неоднократно выступать посредником в конфликтах между центральной властью и региональными: после убийства Генриха IV католиком-фанатиком и установления регентства королевы-матери Марии Медичи страна погрузилась в хаос и междоусобицу. Наведение порядка в монастырском хозяйстве и дипломатический талант Ришелье не прошли незамеченными: в 1614 году местное духовенство выбрало его своим представителем в Генеральных штатах. По-современному говоря – сенатором.

Традиция сбора Генеральных штатов, совещательного органа при короле с представительством трех сословий (духовного, дворянского и буржуазного), шла со времен средневековья. Короли редко и неохотно снисходили до выслушивания мнения своих подданных (следующие Генеральные штаты, к примеру, собрались только 175 лет спустя), и Ришелье не упустил редкого шанса вновь сделать карьеру при дворе.

На красноречивого, умного и жесткого политика, при этом умевшего найти компромисс, обратил внимание молодой Людовик XIII. Однако в отличие от своего отца новый король Франции был человеком слабохарактерным и недалеким, чего не скажешь о его матери Марии Медичи и ее окружении. В ту пору страной фактически правила придворная «семья», в которую входили как родовитые аристократы, так и выскочки-фавориты королевы-матери. Семья была внутренне расколота, и королеве нужен был умный, хитрый и в меру циничный помощник. С ее помощью Ришелье быстро продвинули на стратегически важное место: он стал духовником молодой супруги короля, австрийской принцессы Анны, после чего автоматически был введен в королевский совет – тогдашнее французское правительство.

На этом этапе карьеры начинающий политик совершил свой первый значительный просчет: поставил не на ту лошадку. Ришелье решил заручиться поддержкой еще и всесильного фаворита королевы-матери – маршала Д'Анкра. Однако этот выбивший себе маршальский жезл итальянский авантюрист Кончино Кончини был типичным временщиком и рассматривал государственную казну как личный кошелек. Что в итоге стоило ему жизни: в 1617 году придворные-заговорщики закололи ненавистного «итальяшку» в покоях Лувра. После чего начали планомерно отодвигать от властной кормушки сторонников фаворита, среди которых был и Ришелье. Его выпроводили сначала в Люсон, а затем отправили еще дальше – в Авиньон, где незадачливый царедворец нашел успокоение в сочинении литературных и богословских книг.


Равноудаленные феодалы

Впрочем, и это затворничество вышло недолгим. В отсутствие Ришелье слабостью и безволием короля воспользовались его ближайшие родственники – принцы крови, поднявшие фактически бунт против монарха. Партию дворцовой оппозиции возглавила мстительная Мария Медичи, жаждавшая крови за убитого любовника. Чтобы умиротворить матушку, демонстративно покинувшую Париж и присоединившуюся к мятежникам, королю вновь пришлось прибегнуть к дипломатическому таланту Ришелье. Тот смог достичь перемирия, и вернувшаяся в столицу королева-мать настояла на том, чтобы ее сын сделал опального епископа кардиналом.

В сентябре 1622 года Ришелье сменил бело-золотую митру на красную кардинальскую шапку. Теперь перед новоиспеченным главой французского духовенства впервые реально замаячила заветная цель – пост первого министра. Не прошло и двух лет, как мечта Ришелье сбылась: король сделал его вторым человеком в государстве.

При слабом монархе он получил фактически полную и неограниченную власть над страной. В отличие от многих правителей, Ришелье воспользовался этой властью в первую очередь в интересах государства, а уж затем – в собственных. Брал из монарших рук и деньги, и земли, и титулы. Но всегда главным в жизни для Ришелье оставалась власть, ей он подчинил свой темперамент, характер, личные вкусы и пристрастия.

Первоочередной опасностью для страны (и для себя лично) Ришелье закономерно посчитал погрязший в интригах двор. Первые шаги нового фактического правителя королевства по укреплению власти правителя легитимного – короля – вызвали резкое противодействие со стороны знати. Среди врагов Ришелье оказались ближайшие родственники короля: брат Гастон Орлеанский, супруга Анна Австрийская и даже Мария Медичи, успевшая пожалеть о том, что возвела наверх не ручного фаворита, а сильного политика-государственника. Да и сам король тяготился чисто декоративными функциями, оставленными ему первым министром, и втайне желал его падения. Ришелье же видел государственную власть исключительно единоличной (формально – королевской, а по сути – своей собственной) и для укрепления ее вертикали начал решительно удалять всех претендентов: кого в ссылку, а кого и на тот свет.

Второй способ был надежнее, однако для казни приближенных короля, тем более его родственников, требовалось доказать их участие в заговорах против него – или хотя бы убедить его в наличии таких заговоров. Поэтому Ришелье за свое 18-летнее правление раскрыл их больше, чем все его предшественники.

В это легко поверить, если принять во внимание, какого небывалого расцвета достигли при кардинале сыск, доносительство, шпионаж, фабрикация судебных дел, провокации и т. п. Особенно отличился на этом поприще глава секретной службы Ришелье – его ближайший советник, монах ордена капуцинов отец Жозеф.

Ему мы обязаны устойчивыми словосочетаниями «серый кардинал» (самого Ришелье прозвали «красным кардиналом») и «черный кабинет» (так назывались специальные секретные покои в Лувре, где перлюстрировалась почта). А самому первому министру – не менее знаменитым афоризмом: «Дайте мне шесть строк, написанных рукой самого честного человека, и я отыщу в них повод отправить автора на виселицу».

Первым плеяду знатных заговорщиков, взошедших на плаху, открыл несчастный граф де Шале, которому солдат-доброволец (штатного палача похитили друзья осужденного) смог отрубить голову лишь с десятого удара. А закончил кровавый список жертв любимец короля маркиз де Сен-Мар, заговор которого, реальный или мнимый, бдительный первый министр раскрыл за несколько недель до собственной кончины.

Кроме придворной знати, Ришелье жестоко подавлял провинциальную дворянскую вольницу, разгулявшуюся по стране еще в годы регентства. Именно при нем начали планомерно разрушать укрепленные замки феодалов. В провинциях были учреждены должности полномочных представителей короля – интендантов, наделенных судебно-полицейской, финансовой и отчасти военной властью. Высшим городским судебным властям (парламентам) запрещалось подвергать сомнению конституционность королевского законодательства. Наконец, как помнят читатели Дюма, Ришелье решительно запретил дуэли, считая, что дворянство должно отдавать жизни за короля на полях сражений, а не в бессмысленных стычках по пустяковым поводам.


Контртеррористическая операция в Ля Рошели

Не менее успешно Ришелье подавил другой источник угрозы своим планам по укреплению королевской власти – гугенотов. По Нантскому эдикту 1598 года, с помощью которого Генрих IV задумал положить конец религиозным войнам во Франции, протестантскому меньшинству даровались определенные политические и религиозные свободы (полная свобода совести и ограниченная – богослужений). Кроме того, под властью гугенотов находилось немалое число городов и крепостей, в том числе главный оплот на западе страны – почти родная экс-епископу крепость Ля Рошель.

Существование этих почти независимых государств в государстве, особенно в то время, когда Франция вела постоянные войны с соседями, представляло собой прямой вызов «архитектору французского абсолютизма».

Ришелье этот вызов принял.

Он дождался подходящего повода – нападения на французские порты английской эскадры, во время которого нападавшим помогала «пятая колонна» из Ля Рошели, – и к январю 1628 года лично возглавил осаду мятежной крепости.

Спустя десять месяцев, потеряв только от голодной смерти почти 15 тыс. горожан, гугеноты капитулировали. Добившись нужного результата, прагматичный Ришелье не стал додавливать побежденных: подписанный в следующем году мирный договор сохранял за протестантами все права и свободы, поименованные в Нантском эдикте, за исключением права иметь крепости.

Для того чтобы удерживаться у власти, нет средства лучше, чем война – победоносная ив то же время перманентная. Эту парадоксальную истину прожженный политик Ришелье усвоил быстро, поэтому сразу после падения Ля Рошели он двинул французские войска за границы страны – в северную Италию, где находился один из театров военных действий бушевавшей тогда на континенте Тридцатилетней войны.

Это была одна из самых кровопролитных и разорительных европейских войн, в которой габсбургскому блоку (католическим германским князьям во главе с императором Священной Римской империи) противостоял союз германских же князей-протестантов и примкнувших к ним вольных городов. Первых поддерживали две родовые ветви Габсбургов – королевские дома Испании и Австрии, а также Польша; на стороне протестантов выступали Швеция и Дания при поддержке Англии и России.

Франции приходилось лавировать меж двух огней: с одной стороны, она боялась усиления Габсбургов, а с другой – не хотела открыто вставать на сторону протестантов, имея под боком кровоточащую гугенотскую проблему.

Для Ришелье решающим аргументом всегда была политическая целесообразность, кардинал часто повторял, что «различие религиозных верований может вызвать раскол на том свете, но только не на этом». Главную опасность первый министр католического королевства видел в католической же Испании, поэтому сначала поддерживал протестантских государей деньгами, а затем, хоть и с запозданием, вверг свою страну в военные действия на стороне тех же протестантов.

В ходе ее однополчане д'Артаньяна и его друзей-мушкетеров основательно разорили Германию (о чем и сегодня свидетельствуют руины взорванных ими укрепленных замков по обоим берегам Рейна), нанесли ряд чувствительных поражений испанцам и в конечном итоге склонили чашу весов в пользу антигабсбургской коалиции. Вместе с тем война сильно подорвала экономику и самой Франции, а кроме того, рассорила Людовика с Ватиканом. Вопрос стоял даже об отлучении от церкви короля-вероотступника. Еще до окончания войны папа Урбан II, услышав о смерти ненавистного французского кардинала, в сердцах изрек: «Если Бог есть – надеюсь, Ришелье за все ответит. А если Бога нет – значит, Ришелье повезло».

До последних дней кардиналу приходилось вести войну на два фронта. Происпанская группировка при французском дворе, которую кардинал обозвал «партией святош», была чрезвычайно сильна, ее возглавляли принц Гастон Орлеанский и королева-мать, которая теперь относилась к своему протеже с неприкрытой ненавистью. Однако Ришелье удалось победить и в этой внутренней войне: король, стремясь выйти из зависимости от своей властолюбивой матушки, отказался отправить Ришелье в отставку. После чего Мария Медичи и принц Орлеанский в знак протеста покинули Францию, найдя приют в Голландии, которой тогда правили Габсбурги.


Управляемая автократия

За те 18 лет, когда Францией при живом короле почти безраздельно правил его первый министр, Ришелье удалось провести многие политические, административные и военные реформы. И ни одной экономической.

В актив первому министру можно записать первую кодификацию французских законов (так называемый кодекс Мишо), уже упоминавшееся укрепление вертикали власти (подавление дворянской вольницы, провинциальной и религиозной самостийности), реорганизацию почтовой службы, создание мощного флота. Кроме того, Ришелье обновил и расширил знаменитый Сорбоннский университет и приложил руку к созданию первой во Франции (возможно, и в мире) еженедельной газеты.

Что касается разработанных им проектов оздоровления национальной экономики, то им не суждено было осуществиться по двум, как минимум, причинам. Первой стали бесконечные войны, в которые сам же Ришелье ввергал Францию: они вызывали необходимость займов, что, в свою очередь, вело к росту налогов, а те с неизбежностью – к мятежам и крестьянским восстаниям. Бунты Ришелье жестоко подавлял, однако подавить вызывавшие их экономические причины был не в силах.

Вторая причина крылась в относительной экономической безграмотности первого министра. В целом он был весьма начитан, в том числе и в экономике, однако никогда не воспринимал ее всерьез, считая лишь служанкой политики. Ришелье объявлял войны, не задумываясь о снабжении армии, ратовал за независимость рынка – и в то же время не допускал и мысли о том, что эта сфера общественной жизни окажется вне власти короля. Кардинал дал толчок колониальной экспансии Франции, стремился к расширению внешней торговли – и сам же всячески мешал ей то мелочным контролем, то протекционистскими мерами. При этом первый министр королевства не погнушался лично возглавить ряд международных торговых компаний, мотивируя это, разумеется, исключительно интересами государства.

Главное же препятствие его экономическим планам состояло в том, что целью жизни Ришелье сделал укрепление королевской власти, а абсолютизм, централизация и тотальный контроль плохо уживаются со свободной экономикой.


Одесский «дюк»

Как бы то ни было, фамилия Ришелье навечно вписана в историю Франции. А также в историю города, расположенного весьма далеко от родины кардинала.

Когда в конце 1642 года 57-летний правитель Франции почувствовал, что дни его сочтены (сказалось нервное истощение, к которому прибавился гнойный плеврит), он попросил о последней встрече с королем. Напомнив монарху, что он оставляет ему страну укрепившейся, а врагов – поверженными и униженными, Ришелье заклинал не оставить монаршим покровительством его племянника-наследника, а также назначить первым министром королевства кардинала Мазарини.

Обе просьбы король выполнил. О второй Франция затем горько пожалела, зато первая неожиданным образом отразилась на русской истории. Потому что один из потомков кардинала, внук маршала Франции Арман Эмманюэль дю Плесси, герцог де Ришелье, носивший также титул графа де Шинон, в 19 лет стал первым камергером двора, служил в драгунском и гусарском полках, а когда случилась революция, бежал от якобинского террора в Россию. Где превратился в Эммануила Осиповича де Ришелье и сделал неплохую карьеру: в 1805 году царь назначил его генерал-губернатором Новороссии.

По окончании эмиграции герцог вернулся во Францию и даже входил в состав двух кабинетов. Однако большей славы он добился на своей второй родине. И сегодня главная улица Одессы – города, обязанного ему своим расцветом, – носит его имя. А на вершине знаменитой Потемкинской лестницы стоит он сам: бронзовый почетный одессит герцог де Ришелье, которого все в городе называют запросто – «дюк».


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 20 окт 2018, 23:54 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Александр Меншиков. Первый вор второй столицы

Если наш следующий герой не может сравниться с господином Арманом-Жаном дю Плесси де Ришелье знатностью происхождения, то масштабом личности, всевластностью и мастерством интриги – вполне примеров тому, КАК ПАСТУШКА ИЛИ СВИНОПАС СТАНОВИЛИСЬ ЕСЛИ НЕ МОНАРХАМИ, ТО ФАКТИЧЕСКИМИ ПРАВИТЕЛЯМИ ГОСУДАРСТВ, в мировой истории немало. Есть они и в истории российской, пожалуй, самая яркая из них – ИСТОРИЯ СЫНА ПРИДВОРНОГО КОНЮХА Александра Даниловича Меншикова – «счастья баловня безродного, полудержавного властелина», фаворита Петра I и Екатерины I, регента при малолетнем императоре Петре II, без пяти минут члена российской императорской фамилии. И самого богатого человека начала XVIII века.

Изображение

В связи с поговоркой «Из грязи – в князи» в российской истории прежде всего вспоминаются имена дочери литовского крестьянина Марты Скавронской и сына придворного конюха Александра Меншикова. Первая стала российской императрицей Екатериной Алексеевной, второй – светлейшим князем и одним из самых влиятельных чиновников петровской эпохи. Настолько влиятельным, что ему сходили с рук и такие мелкие проказы, как чеканка общегосударственных монет с собственным вензелем, и такие крупные государственные преступления, как взяточничество и казнокрадство.

Размеры хищений Меншикова были настолько велики, что о его личном состоянии ходили самые невероятные слухи и легенды. О его злоупотреблениях знали все. Даже царь Петр. Получив очередное сообщение о «подвигах» Данилыча, в стороне от чужих глаз, чаще всего в токарной мастерской, государь прохаживался тростью по спине своего фаворита, произнося при этом всяческие поучительные сентенции. Например: «Не забывай, кто ты был и из чего сделал я тебя тем, каков ты теперь». Отведя душу, царь прощал своего «либстер камарата» и «бест фринта» (что в переводе с ломаного немецкого означает «любимый товарищ» и «лучший друг»). Тем же вечером они могли пировать бок о бок до тех пор, пока уступавший Петру в способности выпить Меншиков не падал в беспамятстве под стол. Причина столь снисходительного отношения императора к Меншикову – дружба, которая даже неизвестно когда и как началась. Версий много. Вот лишь одна из них.

В конце XVIII века в России торговали все. Крестьяне, солдаты, ремесленники, служивые люди, дворяне. Алексашка Меншиков, сын придворного конюха Данилы, тоже торговал. Он бегал по московским улочкам с наполненным пирогами лотком, а когда возвращался домой, слушал рассказы бывалых стрельцов об атаках и осадах, о военных походах и боевых удачах и, как многие подростки, мечтал стать военным.

И такая возможность ему вскоре представилась. Чаще всего Алексашка вертелся в Кремле, много шутил, весьма убедительно зазывал, озорничал. Проказы разбитного продавца забавляли и Петра, наблюдавшего за ним из кремлевского дворца.

Однажды юный офеня то ли метко подшутил, то ли обсчитал какого-то стрельца, за что чуть не лишился ушей. Наблюдавший эту сцену Петр послал сказать стрельцу, чтобы он перестал обижать бедного мальчика, а также просил привести к нему озорника.

Остроумие и находчивость Алексашки понравились царю, который велел записать его в бомбардиры Преображенского потешного полка, а заодно назначил своим денщиком. Случилось это в 1686 году, когда Петру исполнилось 14 лет, а Алексашке – 13.

Это, конечно, исторический анекдот, поскольку никаких документов о начале карьеры Меншикова нет (первое письменное упоминание о нем относится лишь к 1694 году). Однако о многих чертах характера, а главное, о деловой хватке будущего царского фаворита он повествует весьма правдиво.


Интересант

За военными играми в Преображенском последовали настоящие, не игрушечные войны – Азовские походы, затем Северная кампания, где и проявились таланты Меншикова. Причем как в непосредственных боевых операциях (к примеру, под Полтавой он командовал левым флангом, который и решил исход баталии), так и в благоустройстве тылов.

В 1703 году, став губернатором Ижорской земли (территория нынешней Ленинградской области), Меншиков занялся строительством Петербурга, Шлиссельбурга, Кронштадта и Петергофа. А поскольку тогдашние законы не запрещали государственным чиновникам заниматься бизнесом, или, как говорили в начале XVIII века, быть интересантами, Меншиков весьма активно приступил к созданию всевозможных предприятий, которые могли обеспечить растущие на глазах города строительным материалом и провиантом.

Он владел кирпичными, лесопильными, стекольными, соляными, рыбными, винокуренными промыслами. Небольшой доход Данилычу приносил пай в товариществе по ловле моржей в Белом море. Меншиков стоял у истоков создания хорошо известной шелковой мануфактуры, появившейся после того, как в 1717 году Петр побывал во Франции и очень полюбил тамошние шелковые изделия. Прознав про царское увлечение, вице-канцлер барон Шафиров, тайный советник граф Толстой и поспевавший везде Меншиков решили удовлетворить прихоть Петра и основали шелковую мануфактуру в России. В качестве подъемных они получили крупное пособие из казны, а также удостоились некоторых привилегий, в частности права беспошлинного ввоза шелковых товаров из-за границы. Дело, однако, не заладилось, и вскоре основатели мануфактуры продали ее за 20 тыс. рублей, с лихвой компенсировав все свои предыдущие издержки на создание предприятия.

Хорошим подспорьем для обеспечения провиантом городов, строительством которых руководил Меншиков, стали поместья Данилыча. Первое – деревню Лукино в Московском уезде, населенную 115 душами мужского пола, – в 1700 году пожаловал своему «бест фринту» Петр за заслуги перед отечеством. В следующем году Меншиков удостоился еще двух вотчин. К тому же он сам прикупил три деревеньки и за одну из них, самую маленькую, уплатил 3 тыс. рублей. Впоследствии список вотчин Меншикова неуклонно расширялся: только в 1710—1717 годах, по неполным данным, он потратил на покупку имений 200 тыс. рублей.


Вор в законе

Однажды, слушая в Сенате доклад о хищениях высших должностных лиц государства, Петр вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что если кто украдет из казны хотя бы даже на веревку, будет на ней же повешен. На что генерал-прокурор Ягужинский заметил: «Разве вы, ваше величество, хотите остаться без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой». Петр рассмеялся и указа не издал.

В противном случае первым, кого следовало отправить на виселицу, стал бы Меншиков, воровавший чаще и больше других. Он почти никогда не упускал возможности «подзаработать» и сэкономить. Даже по мелочам. Существует, к примеру, любопытный документ 1702 года, где говорится, что из денег, отпущенных на содержание царя, по приказу Меншикова для Петра было куплено два парика стоимостью 10 рублей, а для самого царского казначея – восемь на 62 рубля. Или такой случай. Как-то раз после очередной пьяной оргии в компании царя Меншиков обнаружил, что потерял орден, и объявил о награде нашедшему – 200 рублей. Заплатил 190.

О многих «подвигах» своего фаворита Петр знал. Так, в 1711 году, прознав о мелких хищениях Данилыча на территории Польши, Петр написал «либстер камарату»: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков внял поучению царя буквально и стал воровать по-крупному, предварительно загладив все бывшие грешки подарком – фрегатом «Самсон», купленным за границей и преподнесенным Петру на именины (годом раньше Меншиков одарил Петра деньгами – 100 тыс. рублей).

Теперь Меншиков, когда-то стеснявшийся брать большие взятки и даже один раз отказавшийся от 10 тыс. рублей, принялся работать по-крупному. Одним из наиболее прибыльных дел стали подряды на поставку провианта в казну по завышенным ценам. Первый подряд – на поставку казне 20 тыс. четвертей хлеба на 40 тыс. рублей – Меншиков взял в 1710 году. При себестоимости 34 600 рублей прибыль составила 15,6 %. Эта жила сулила огромные доходы, и ее разработке Меншиков решил придать свойственный своему характеру размах. На 1712 год он заключил уже два подряда, причем один из них через подставных лиц. По первому подряду прибыль составила 60,3, по второму – 63,7 %. При этом максимум, что позволяли себе другие чиновники, также занимавшиеся подрядами, – 30 % прибыли.

Дело дошло до создания следственной комиссии по делу о подрядах Меншикова. Она оценила нанесенный его действиями ущерб в 144 788 рублей. Затем всплыли истории с прямым казнокрадством и взяточничеством, которые вместе с подрядными деньгами следственная комиссия оценила в 1 163 026 рублей (при этом все государственные расходы тогда составляли около 5 млн). Иными словами, Меншиков мог без труда оплатить как минимум четверть расходной части российского государственного бюджета. Таким образом, следственная комиссия почти официально признала тот факт, что светлейший князь Меншиков является богатейшим человеком российского государства.

На самом деле его хищения, скорее всего, были еще более крупными. Поскольку многие сделки (и уж, конечно, кражи и взятки) вообще не оформлялись документами, некоторые суммы стали известны следственной комиссии лишь со слов самого Меншикова. А наговаривать на себя светлейший князь не любил. Более того, он предъявил казне контрпретензии. В одной из челобитных царю он писал (точнее, под его диктовку писал секретарь, поскольку Меншиков, видимо, так и не научился грамоте – нет ни одного документа, написанного его рукой), что «никакого моего вашей казне похищения не явилось», поскольку тратил личные деньги на приобретение предметов, необходимых государству. К примеру, однажды на 27 338 рублей из собственных средств купил палатки и на 20 979 рублей – провиант для полков, расквартированных за границей. Вспомнил Меншиков и совсем маленькие суммы. Покупку гобоев на пехотный полк – 40 рублей. Оплату услуг лиц, изловивших беглых солдат, а также за ремонт ружей – в сумме еще 167 рублей. Правда, в той же челобитной Меншиков признавался, что казенные средства на личные надобности тратил тоже. При этом внакладе никогда не оставался – из казны брал неизмеримо больше, чем отдавал. Прочитав это, Петр все же решил, что начет надо погасить. Меншиков, весь в поисках новых источников дохода, принимает любой совет, если его реализация сулит даже незначительные барыши. В Москве он скупает лавки, харчевни, погреба, торговые места с тем, чтобы заработать на сдаче их в аренду мелким торговцам и промысловикам. Посылает своих торговых агентов в самые отдаленные уголки России и за границу, дабы наладить выгодные связи.

И часть долга он погасил. В 1719 году Меншиков написал Петру: «С меня взято деньгами, пенькою и протчими материалами 615 608 рублей». К тому же светлейший князь лучше других знал, когда нужно поднести царственному другу челобитную. Результат – списание части задолженности Меншикова казне по велению Петра.

Но самое удивительное, что, даже находясь под следствием и делая чистосердечные признания в том, что распоряжался казенным сундуком с такой же непринужденностью, как и собственным карманом, Меншиков продолжал воровать. В 1718 году Петру пришла в голову очередная идея – построить канал длиной 100 верст, чтобы суда могли проходить из Волхова в Неву минуя Ладожское озеро. Руководителем стройки был назначен Меншиков. Но после того, как на строительстве погибли от голода несколько тысяч рабочих, выделенные из казны 2 млн рублей пропали бесследно, а канал при этом не был прорыт до конца, царь отстранил Меншикова от этого дела.

И опять без последствий, если не считать традиционного внушения в токарной мастерской и нового увеличения начета.


Регент

Однажды Петр сказал своей жене Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой. Если не исправится, быть ему без головы». Предсказание царя частично исполнилось, но Петр до этого не дожил. После его смерти Екатерина Алексеевна, возведенная на престол при самом непосредственном участии Данилыча, простила все его прежние долги казне и пожаловала город Батурин, о чем Меншиков просил еще Петра. Но теперь Меншикова интересовало уже не столько богатство, сколько власть. И наиболее прямой путь к этой цели – породнение с императорской фамилией. Его-то и избрал светлейший князь.

Для начала он составил свое генеалогическое древо, где появились предки, которые якобы «прибыли на Русь из Варяг вместе с Рюриком». Следующий шаг – изготовление пробной партии общегосударственных монет достоинством 10 копеек, известных как «меншиковы гривенники». Интересны они прежде всего вензелем, который составлен из литер «I» (императрица) и «Е» (Екатерина). Как и во многих вензелях, обе литеры повторены в зеркальном отражении – это делалось для придания знаку симметричности. Сюда же включен дополнительный элемент – греческая буква «гамма», не имеющая никакой видимой связи с другими литерами и нарушающая все каноны монетной чеканки (на русских монетах XVIII—XIX веков встречается 47 различных вензелей, и ни один из них не содержит элемента, который не являлся бы составной частью литеры или цифры, входящих в вензель императора или императрицы). Тем не менее буква «гамма» несет огромную смысловую нагрузку. Вместе с нижними частями двух литер «I» она образует букву «М», которая по начертанию в точности соответствует той, что помещена на решетках балюстрады дворца Меншикова на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Кстати, там «М» была объединена с буквой «Р» (Петр).

Но общегосударственная монета – не решетка, поэтому правительство Екатерины отклонило проект выпуска гривенников в обращение. Это не смутило светлейшего князя, и в конце 1726 года он приступил к непосредственной реализации своего плана.

План же его состоял в том, чтобы возвести на престол малолетнего Петра – внука Петра I, сына царевича Алексея – и выдать за него старшую дочь Марию. Еще в 1718 году Меншиков первым поставил свою подпись под смертным приговором Алексею, а в 1725 году воспрепятствовал вступлению его сына на престол, так что проект выглядел просто безумием. К тому же на российский трон могли претендовать и другие кандидаты, к примеру дочери Петра I Анна и Елизавета, которые вполне могли обеспечить фавориту своего отца спокойную жизнь. Но Данилыч решил пойти ва-банк и убедил Екатерину подписать завещание о передаче престола именно Петру. Меншикову при этом отводилась роль регента при малолетнем императоре, которому тогда исполнилось только одиннадцать лет.

23 мая 1727 года, через две с половиной недели после смерти Екатерины, состоялась помолвка Петра II и Марии Александровны, которой исполнилось шестнадцать.

Меншиков ликовал. На двор нареченной невесты императора было выделено 34 тыс. рублей в год, ее имя поминалось в церквах по всей Руси. Сам Меншиков присвоил себе звание генералиссимуса. У всесильного фаворита хватало наглости даже на то, чтобы отбирать подаренные императору деньги, утверждая, что тот по молодости еще не способен распоряжаться крупными суммами.


Вкладчик

Казалось, Меншиков на гребне славы, но внезапно он заболел и слег. Выздоровел светлейший довольно быстро. Но еще быстрее действовали его недруги, которые в очередной раз обвинили генералиссимуса в хищениях из казны, рассказали Петру II историю появления смертного приговора царевичу Алексею и убедили малолетнего императора подписать указ о домашнем аресте Меншикова, а затем и о ссылке с лишением имущества, чинов и наград. Вместе с ним в ссылку отправлялось и его семейство. На сборы им были отведены сутки. И, как свидетельствуют летописцы, к концу этих суток обжитые, пышно обставленные роскошной мебелью, украшенные дорогими коврами и картинами покои дворца Меншикова в Санкт-Петербурге выглядели как после погрома.

Слуги в величайшей сумятице выполняли распоряжения, противоречащие одно другому, – укладывали одни предметы, чтобы тут же заменить их другими. Отменную мебель, дорогие ковры, картины, изделия из хрусталя и походные шатры пришлось оставить. Среди хрустальной посуды, упакованной в 15 ящиков и брошенной в столице, насчитывалось 1800 водочных стаканов, 2000 рюмок, 4500 пивных бокалов, бутылки, кружки. Пришлось оставить и пирожный лоток, с которого началась карьера Меншикова и который он хранил в одном из чуланов своего роскошного дворца.

Но и то, что было решено прихватить с собой, едва разместилось на телегах огромного обоза: в кареты, коляски и колымаги были уложены подголовники, спешно сбитые ящики, узлы, баулы и баульчики, сундуки и сундучки. Для перевозки всего этого добра было выделено 100 подвод, часть которых оплатила казна, часть – сам Меншиков.

10 сентября 1727 года обоз двинулся в путь. Его сопровождала пестрая свита, свидетельствовавшая о намерении Меншикова сохранить ив ссылке блеск своего двора. Среди 133 человек, выехавших из Петербурга, находились пажи, гайдуки, лакеи, повара, портные, певчие, сапожники, гофмейстер и даже два карлы. Здесь же были драгуны – своего рода княжеские гвардейцы. В дороге прислуга увеличилась еще на 15 человек.

Но тут последовал новый удар. По императорскому повелению с пальца Марьи Александровны Меншиковой было снято обручальное кольцо, а в церквах перестало звучать ее имя. Кроме того, были сильно уменьшены пожитки ссыльной семьи. Но самую большую неприятность доставил Меншиковым забытый историей офицер Мельгунов, командовавший охраной. Он написал письмо, в котором попросил о повышении звания и прибавлении числа подчиненных для усиления охраны. В столице решили, что легче сослать Меншикова куда-нибудь подальше, чем расходовать средства на его охрану, и определили местом ссылки глухой сибирский городок Березов (ныне Березово Ханты-Мансийского автономного округа), где Меншиков и провел остаток жизни.

А следственная комиссия тем временем усиленно занималась подсчетом имущества, конфискованного у богатейшего человека начала XVIII века. По ее оценкам, стоимость только изъятых денег и драгоценностей составила около 400 тыс. рублей. И сюда еще не были включены вотчины Меншикова в России и за границей. В общей сложности они могли бы составить средней руки немецкое княжество. Были еще вклады в иностранных банках, где и в ту далекую пору предпочитали держать деньги богатые люди. Правда, выбора у них особо не было – своих банков в России тогда не существовало.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 21 окт 2018, 00:00 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Адам Смит. Экономика от Адама

В конце 1776 года в Англии была издана книга шотландского экономиста и философа Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», с которой, можно сказать, И НАЧАЛАСЬ НАУКА ПОЛИТЭКОНОМИЯ – автор представил ее как систему, в которой действуют объективные законы, поддающиеся анализу. Именно благодаря этому труду ИДЕЯ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА ГОСУДАРСТВА В ЭКОНОМИКУ ОВЛАДЕЛА УМАМИ – достаточно вспомнить Евгения Онегина, который «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Первый философ, соединивший экономику и политику, он дал в руки потомкам до сих пор действующий инструмент для эффективной экономической деятельности.

Изображение


Таможенные обстоятельства

Адам Смит появился на свет 5 июня 1723 года в шотландском городе Керколди. Его отец в последние годы жизни служил контролером на таможне, что ив те далекие времена считалось делом во всех отношениях денежным. Однако он умер за считанные месяцы до рождения сына, и благосостояние семейства Смитов рухнуло. Будущий экономист и философ с раннего детства научился ценить каждый пенни и на себе познал, что такое социальная несправедливость.

Сын таможенника Смита проявил недюжинные способности к изучению наук. В возрасте 16 лет Адам покинул отчий дом и отправился в Глазго – поступать в университет. Знания молодого человека произвели сильное впечатление на приемную комиссию, и его зачислили на философский факультет, где будущий создатель политэкономии изучал «моральную философию» (иначе говоря, этику), а также весь комплекс тогдашних гуманитарных дисциплин. После окончания университета Смит занялся самостоятельными научными исследованиями, а в 1748 году, заручившись рекомендациями патрона университета лорда Кеймса, начал читать публичные лекции в столичном Эдинбурге.

Поначалу темы лекций ограничивались риторикой и литературой. Через некоторое время Смита увлекла этика, а затем абсолютно новая сфера научной деятельности, названия для которой в ту пору еще не придумали. Ученый обозначил ее как «теорию богатства», объединив в одно целое ранее казавшиеся несовместимыми политику и экономику.

Однако первый успех пришел к молодому ученому на ниве философии. В 1751 году, спустя год после знакомства с Дэвидом Хьюмом, одним из самых известных английских философов, Адам Смит стал профессором университета Глазго. И через восемь лет выпустил книгу «Теория нравственных чувств», которая содержала новый взгляд на главное, по его мнению, человеческое проявление – симпатию. Под ней Смит понимал способность воспринимать окружающее с позиций того или иного человека, в том числе на уровне чувств и эмоций.

Книга произвела фурор, причем и далеко за стенами университетских аудиторий. Вскоре после ее выхода Адам Смит получил восторженное письмо от Хьюма. Правда, маститый философ сопроводил поздравления молодому коллеге извинениями за то, что принес ему «плохие новости»: по мнению Хьюма, популярность несовместима с работой истинного философа.

Как бы то ни было, успех книги сослужил хорошую службу молодому профессору (36 лет – согласно тогдашним представлениям – возраст для серьезного ученого несолидный) – ему предложили стать воспитателем юного лорда Бакклейча. Смит согласился. Новая должность оказалась выгодной как в финансовом, так и в творческом плане: гонорары частного учителя позволили ему уйти из университета, и теперь он мог уделять достаточно времени главному делу своей жизни.

Кроме того, Смит наконец съездил вместе со своим учеником во Францию, где познакомился с виднейшими мыслителями – Жаном д'Аламбером, Вольтером, Клодом Адрианом Гельвецием, а также с целой группой французских экономистов-физиократов во главе с Тюрго и Кенэ, чьи взгляды были весьма популярны в просвещенной Европе. Развитию идей физиократов и полемике с ними в основном и посвящен главный труд ученого – фундаментальное «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). После выхода книги единственным и безусловным законодателем экономической моды стал Адам Смит.

Спустя два года Смит получил пост королевского уполномоченного (комиссара) на шотландской таможне – пошел, таким образом, на склоне лет по стопам своего отца. Он переехал вместе с матерью в Эдинбург и последние два года жизни «без отрыва от основной работы» был почетным ректором alma mater – университета в Глазго. Создатель классической политэкономии ушел из жизни 17 июля 1790 года в возрасте 67 лет. После его смерти выяснилось, что большую часть своего состояния он пустил на тайные пожертвования.


Прописная мораль экономики

«Исследование о природе и причинах богатства народов» стало завершением научной карьеры Адама Смита и принесло ему славу отца классической политэкономии. При жизни автора книга выдержала у него на родине пять изданий (в то время редкий научный труд переиздавался за столь короткий период хотя бы дважды) и была переведена на основные европейские языки.

Строго говоря, теорию экономического либерализма придумал не Смит. Еще раньше идеи французских физиократов, рассматривавших землю в качестве единственного источника богатства и выступавших против государственного вмешательства в экономику, трансформировались в концепцию laissez-faire (от французского «невмешательство»). Ее сторонники считали, что единственным стимулом в хозяйственной деятельности является своекорыстный интерес ее субъектов.

Шотландский ученый развил эту схему, обогатив ее, в частности, понятиями свободной торговли и свободной же конкуренции – по его мнению, главными моторами здоровой экономики.

Надо сказать, что в то время в Европе господствовала иная схема рыночных отношений. Правительства всячески стимулировали развитие торговых гильдий: в них буквально затаскивали, чередуя уговоры с угрозами, а на рынке этим объединениям создавались «специальные» условия. Кроме того, неизбежный в таких условиях диктат цен со стороны гильдий-монополистов сопровождался агрессивной государственной политикой «защиты отечественного товаропроизводителя»: гражданам предписывалось воздерживаться от покупки иностранных товаров, а иногда правительства вводили и прямой запрет на импорт.

На этом фоне идеи Смита иначе как революционными не назовешь: «Все известные до сих пор (экономические) системы – те, которые основаны на преференциях (предпочтениях), и те, что зиждутся на запретах, – должны уступить место очевидной и простой системе естественной свободы, которая установит себя сама, без посторонней помощи. Суть этой системы следующая: любой человек, покуда он не нарушает установленных законов, волен следовать своим собственным путем и преследовать своекорыстные интересы, а также использовать свое трудолюбие и капитал для свободной конкуренции с аналогичными трудолюбием и капиталами других людей».

В «Исследовании» анализ экономиста подкрепляется мыслью «морального философа»: должен быть создан такой социальный порядок, при котором индивиды, преследуя собственные интересы, с неизбежностью начнут действовать в интересах общества в целом. Эта «невидимая рука» изначально стихийного рынка, по мнению Смита, со временем превращает его в общественно полезный механизм.

Имеет смысл привести некоторые цитаты из главного труда Адама Смита (для удобства чтения они слегка осовременены при переводе).

«То, что мы ожидаем на ужин, появится не вследствие доброй воли мясника, пивовара или булочника, а как результат их материального интереса».

«Ни одно общество не может развиваться и быть счастливым, если большая часть его членов не вылезает из бедности. Равенство состоит в следующем: те, кто кормит, одевает и строит жилища для всего общества, должны иметь возможность получить свою долю общественного продукта, чтобы и самим быть сытыми, одетыми и с кровом над головой».

«Лишь наглостью и самонадеянностью королей и их министров можно объяснить их претензии на роль верховного наблюдателя за экономической жизнью простых людей. И еще большая наглость и самонадеянность – ограничивать граждан введением законов, регулирующих их расходы, и запретами на импорт высококачественных товаров из-за рубежа... Если импортные товары оказываются дешевле аналогичных отечественных, то лучше покупать импортные, сконцентрировавшись на производстве других – тех, что смогут доказать свою конкурентоспособность на внешнем рынке».

И так далее. Короче – XVIII век...


Пророк в чужом отечестве

Идеи Смита были широко востребованы, их использовали многие западные мыслители – от создателей философии утилитаризма Джона Стюарта Милля и Иеремии Бентама до современных неолибералов – и экономические школы – от манчестерской середины XIX века до чикагской ХХ века. Кроме того, они сыграли важнейшую роль в формировании экономических и политических воззрений отцов-основателей США (по странному стечению обстоятельств их основание совпало по времени с выходом главного труда шотландского ученого). Смита читали и высоко ценили Александр Гамильтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и другие вожди Американской революции, одной из задач которой как раз и ставилось построение общества свободной конкуренции и свободной торговли предприимчивых индивидов.

Однако, как это часто бывает, со временем идеи Смита были основательно переработаны – при всем сохраняемом к ним огромном уважении. Во всяком случае, современный мир с его гигантскими транснациональными концернами далеко ушел от идеалов «морального философа» XVIII века. Также и нынешняя «корпоративная этика» является лишь эрзацем традиционных представлений о морали.

Между тем в «Исследовании» Адам Смит ясно и недвусмысленно сформулировал не только свои политические и экономические симпатии, но и антипатии. Он не доверял, с одной стороны, правительствам, а с другой – разного рода союзам товаропроизводителей и торговцев, которых пророчески называл в книге «корпорациями». Государству Смит оставлял вполне определенные функции: создание условий для развития свободной торговли, защиту индивидуальных прав и свобод, оборону и судопроизводство, а также контроль за общественно необходимыми видами бизнеса – такими, как строительство мостов и дорог. Вместе с тем нельзя сказать, что он выступал за невмешательство государства в сфере, называемой сегодня социальной, – к которой относят пенсионное обеспечение, здравоохранение, образование и т. п. Правда, Смит нигде не говорит и о том, что оно обязано взять на себя ответственность за все перечисленное, не надеясь в этом на частный бизнес. Причина подобного умолчания, очевидно, в следующем. В условиях господства абсолютных монархий он просто не видел путей реализации подобных социальных программ государством. «Гражданское правительство, – писал Смит, – созданное будто бы с целью защиты собственности, на деле становится средством защиты богатых от бедных, защиты тех, кто обладает собственностью, от тех, кто ее лишен».

Однако экономическая несвобода, по Смиту, обусловлена не только диктатом государства, но и чрезмерной концентрацией капитала. Считая личный интерес производителя единственным двигателем экономики, Смит имел в виду разумные потребности, но отнюдь не безграничную алчность, свойственную монополистам. Ученый неоднократно высказывался в том духе, что мотивация производителей не должна конфликтовать с интересами всего общества в целом. Во всяком случае, ему следует бдительно за производителями следить, поскольку те горят неистребимым желанием объединиться – «составить заговор против потребителей, которым таким образом можно навязывать свои цены».

Так что Адама Смита сегодня одинаково почитают не только нынешние американские либертарианцы, сводящие роль государства в управлении экономикой к нулю, но и их оппоненты. Последние требуют (особенно настоятельно – после 11 сентября 2001 года) наложить государственную длань на некоторые сферы экономики. При этом они руководствуются примерно теми же соображениями, что и президент Рузвельт – автор «нового курса» в начале 1930-х годов: экономика стагнирует, всюду спад и апатия, на внешних рынках Америку теснят, и вообще страна – на грани войны. Короче, пора наводить порядок.

Справедливости ради следует отметить, что в современном научном лексиконе разделяются понятия рыночной экономики, страстным защитником которой был Адам Смит, и «свободного рынка без ограничений», за который выступают крайние либералы. Первая имеет несколько базовых принципов – их необходимо придерживаться, чтобы в погоне за личной выгодой производители не забывали про интересы общества. Одним из главных защитников этих принципов призвано быть антимонопольное законодательство, принятое (но не всегда эффективно работающее) в большинстве развитых стран.


Адам Смит – это наше все

Еще более причудливая судьба ждала экономические идеи Смита в России. До нее главный труд шотландского мыслителя добрался довольно быстро – «Исследование о природе и причинах богатства народов» впервые вышло на русском четырьмя томами в 1802—1806 годах (перевод «Теории нравственных чувств» появился спустя почти век – в 1895-м).

Идеи Смита занимали головы не только ученых мужей, но и тех людей, которых принято называть «образованной публикой». Взять хоть Пушкина и его Евгения Онегина. Помните? «Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть судить умел о том, // Как государство богатеет // И отчего и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет».

В другом сочинении Пушкина, «Романе в письмах», указывается: «В то время строгость правил и политическая экономия были в моде». Поэт тесно общался с членами Союза благоденствия – кружка Н. Тургенева, где, скорее всего, и набрался революционных идей Адама Смита (они, кстати, весьма увлекли и декабристов). Тургенев рассказывал Пушкину, что «деньги составляют весьма малую часть богатства народного» и что «народы суть самые богатейшие», «у коих всего менее чистых денег».

Литературовед Юрий Лотман писал: «Онегин вслед за Адамом Смитом видел путь к повышению доходности хозяйства в увеличении его производительности (что, согласно идеям Смита, было связано с ростом заинтересованности работника в результатах своего труда, а это подразумевало право собственности для крестьянина на продукты его деятельности). Отец же Онегина предпочитал идти по традиционному для русских помещиков пути: разорение крестьян в результате увеличения повинностей и последующий заклад поместья в банк».

Между прочим, роман в стихах не обошел своим вниманием и один видный экономист, который в своем сугубо научном труде отметил: «В поэме Пушкина отец героя никак не может понять, что товар – деньги». Экономиста звали Карл Маркс, а труд назывался «К критике политической экономии».

В советский период Адаму Смиту официально воздавалось должное – как классику, основоположнику и т. д. И одновременно ставилось на вид – за то, что «не вскрыл» и «недопонял». Статья о Смите в БСЭ содержит уместный в таких случаях малый джентльменский набор ярлыков: «непоследовательность», «противоречия в методологии», «антиисторизм теоретических представлений» и даже «вульгарные взгляды», на основе которых «сложились различные апологетические буржуазные теории». Впрочем, Адаму Смиту еще повезло, поскольку его «научные идеи составили фундамент классической буржуазной политической экономии – одного из источников марксизма» (цитата из той же БСЭ).

В постсоветское десятилетие об основоположнике экономического либерализма заговорили широко и привольно, как и обо всем прежде запретном или полузапретном. Рунет, например, едва ли не превосходит по количеству ссылок на Смита англоязычный сектор Интернета (среди них, правда, есть аннотации на книги-пособия по биржевой игре, написанные автором, скрывающимся под псевдонимом Адам Смит).


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 21 окт 2018, 00:03 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Роберт Оуэн. Гармонист социализма

О Роберте Оуэне старшее поколение помнит в основном по недоброй памяти вузовскому истмату. Однако идеи «источника и составной части», «родоначальника английского социализма» использовались не только марксистами. В современном дошкольном обучении, производственной кооперации, профсоюзном движении, этике бизнеса МОЖНО ОБНАРУЖИТЬ ТО, ЧТО ПЫТАЛСЯ ВНЕДРИТЬ В ПРАКТИКУ ЭТОТ СОЦИАЛЬНЫЙ РЕФОРМАТОР И УТОПИСТ, на деле объединяя «моральную философию» и «теорию богатства». Роберт Оуэн сам называл себя социалистом, но что удивительно – ЕГО ИДЕИ И ПЛАНЫ социального, а лучше сказать – социалистического, переустройства СЕГОДНЯ ПРЕКРАСНО ПРИЛАГАЮТСЯ не к коммунистическому, а именно К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ ОБЩЕСТВУ, позволяя ему развиваться гармонично и на благо его членов.

Изображение


Приказчик

Роберт Оуэн родился 14 мая 1771 года в валлийском городе Ньютоне. С классовым происхождением у будущего фабриканта было все в порядке: отец владел шорной мастерской и лавкой скобяных изделий и, кроме того, исполнял обязанности местного почтмейстера, а мать была дочерью богатого фермера.

Пяти лет от роду мальчик был отправлен в школу и сумел ее окончить всего за два года. Ему явно светила приличная карьера на научном поприще, однако, решив, что учиться хватит, отец послал 10-летнего Роберта вместе со старшим братом в Лондон на заработки. Сначала Оуэн служил приказчиком в мануфактурной лавке, а спустя шесть лет перешел на работу в крупную манчестерскую фирму того же профиля.

Надо сказать, что в Манчестер Оуэн попал накануне промышленной революции, которая, естественно, не могла обойти стороной «текстильную столицу» страны.

К середине XIX века Англия стала безусловным мировым лидером – прежде всего благодаря паровой машине, изобретенной Джеймсом Уаттом. В 1850 году суммарная мощность английских паровых машин составляла 1,2 млн лошадиных сил, и по этому показателю страна опережала все остальные государства Европы, вместе взятые. На долю «мастерской мира» приходилась примерно половина мирового рынка промышленных изделий и около трети мирового промышленного производства. Традиционно одной из наиболее динамичных отраслей английской промышленности было производство тканей.

До середины XVIII века ткачи работали в основном на дому, используя лишь простейшие станки. Однако с появлением новых машин, слишком сложных и дорогих для кустарей-одиночек, началось бурное строительство фабрик, куда рабочих нанимали чаще всего для выполнения одной-единственной операции. Таким образом, кустарное производство превратилось в промышленное.

Именно в Манчестере Роберт Оуэн впервые услышал о Джеймсе Харгривсе, Ричарде Аркрайте и Сэмюэле Кромптоне, чьи изобретения привели к революции в ткацком деле. Первая прядильная машина Харгривса – «Дженни», созданная в 1760-х годах, представляла собой примитивную раму с несколькими веретенами. Станок Аркрайта, построенный за два года до рождения Оуэна, имел привод от водяного колеса, а нити в нем протягивались через валики и наматывались на несколько бобин. Созданный спустя десять лет прядильный аппарат Кромптона мог вытягивать уже тысячу нитей одновременно.

Роберт Оуэн был в том возрасте, в котором, как тогда считалось, самостоятельно заниматься бизнесом еще рановато. Но он одним из первых понял, что будущее – за новыми станками, и решил ковать железо, пока горячо. Юноша занял у брата сотню фунтов стерлингов и вместе с инженером Джоном Джонсом наладил производство новых прядильных станков. Однако дело не выгорело: спустя всего несколько месяцев партнеры поссорились, фирма закрылась и Роберту вновь пришлось искать работу на стороне.


Менеджер

Впрочем, Оуэн уже успел приобрести кое-какой опыт в текстильном производстве и потому быстро нашел хорошее место: его приняли управляющим на новую прядильную фабрику Piccadilly Mill, принадлежавшую крупному промышленнику Питеру Дринкуотеру. Новый сотрудник показал себя отличным организатором: Оуэн перевел производство на паровую «тягу», в результате чего пряжа фабрики Дринкуотера была вне конкуренции на рынке. Дела шли так хорошо, что хозяин начал всерьез подумывать о том, чтобы предложить столь ценному работнику партнерство.

Однако судьба распорядилась по-другому: в 1792 году дочь Дринкуотера вышла замуж за одного из его крупных клиентов, тоже фабриканта – производителя лучшего муслина в Англии. Зять стал партнером тестя, а Оуэн остался ни с чем. Обиженный, он ушел из фирмы и теперь уже было твердо решил: хватит работать на чужого дядю – пора открывать собственное дело.

И тут Оуэну неожиданно подвернулся шанс, о котором можно было только мечтать: он познакомился с самим Дэвидом Дэйлом – владельцем крупнейшего в стране текстильного бизнеса. Главной его частью являлись четыре крупные фабрики в шотландском поселке Нью-Ланарк. И фабрики, и поселок Дэйл вместе с упомянутым Аркрайтом построил еще в 1783 году с расчетом использовать в качестве источника дармовой энергии расположенные неподалеку водопады на реке Клайд. К моменту знакомства Оуэна с Дэйлом в Нью-Ланарке проживали более 2000 семей рабочих.

Дэвид Дэйл, в отличие от большинства тогдашних промышленников, уделял большое внимание условиям жизни работников и, в частности, охране здоровья работавших на производстве детей. Оуэн, принятый на должность управляющего, узнал от друзей, что Дэйл не прочь продать свои фабрики тому, кто будет придерживаться тех же гуманных принципов.

Дэвид Дэйл оказался как раз тем человеком, в котором нуждался распираемый разнообразными идеями Оуэн. И тому удалось не только подружиться с текстильным магнатом, но и породниться: Роберт Оуэн женился на его старшей дочери Каролине.

Таким образом, проблема получения кредитов под налаживание собственного бизнеса была наконец решена. Получив финансовую помощь от нескольких крупных манчестерских предпринимателей, Оуэн за ?60 тыс. выкупил у тестя фабрики в Нью-Ланарке, и дела на них резко пошли в гору – при том, что они и до того были весьма прибыльными.

Новый хозяин Нью-Ланарка начал с того, что принялся внедрять на производстве нигде и никогда прежде не виданный стиль управления. И у работавшего на него «трудового коллектива» началась другая жизнь.


Реформатор

Роберт Оуэн с молодых лет был заворожен идеями французских просветителей. Он искренне верил, что каждый человек по натуре добр и благороден, а низменные страсти и поступки, определяющие характер, являются следствием лишь дурного, враждебного социального окружения: нищеты, бесправия, невежества, изматывающего труда, болезней. Оуэн полагал, что достаточно устранить этот негативный фактор – и характер человека изменится к лучшему. Соответственно труд станет ему в радость и принесет «гуманному» предпринимателю немалую выгоду.

Фактически это были зачаточные формы того, что во второй половине прошлого столетия стали называть «социальным партнерством». В конце XVIII века проблема взаимоотношений труда и капитала не давала покоя многим мыслителям. Однако именно Роберт Оуэн первым попробовал решить ее практически.

Поскольку образование являлось краеугольным камнем оуэновской системы воспитания «рационального и гуманного характера», он распорядился построить школы для детей рабочих, а также первую на Британских островах «школу для младенцев» (Infant School) – аналог сегодняшних яслей и детских садов. Как писал один историк, современник фабриканта, «образование стало паровым двигателем для создания нового морального мира, о котором грезил Оуэн».

Кроме того, новый хозяин Нью-Ланарка ограничил использование детского труда: если до Оуэна там трудились дети начиная с 5-летнего возраста и работали они по 13 часов (кстати, вполне щадящие условия по тогдашним меркам), то теперь минимально возможный для работы возраст составлял 10 лет, а рабочий день для детей – 10 часов.

Придуманный Оуэном проект «идеального рабочего поселка» включал в себя бесплатные школу, детский сад, вечерние классы для рабочих и медицинскую помощь, а также «общинный» магазин с минимальными ценами на товары. Что же касается условий труда, то рабочие места на фабриках Оуэна стали эталоном чистоты и безопасности, недостижимым для других промышленных предприятий того времени.

Воплощая свои идеи, Оуэн стремился максимально зарегламентировать жизнь подчиненных (разумеется, для их же блага) и порой перегибал здесь палку, что вызывало у них глухой протест. Тем не менее со временем успех затеянного фабрикантом-реформатором социального эксперимента стал очевиден для всех: как писал Фридрих Энгельс, отнюдь не склонный к излишней восторженности, Нью-Ланарк превратился «в образцовую колонию, которая не знала, что такое пьянство, полиция, уголовные суды и попечительские процессы».

Кроме того, Оуэн показал себя талантливым менеджером, научившись извлекать вполне осязаемую выгоду из того, что людям недалеким казалось простой филантропией. Например, его «внутренний» магазин позволил увеличить реальный доход рабочих без повышения заработной платы, а ясли и детские сады разгружали женщин, которые после «декрета» возвращались к станкам. Значительно повысилась и производительность труда. Имея лишь небольшой стартовый капитал, Роберт Оуэн сумел превратить свои фабрики в сверхдоходные предприятия и нажил к старости неплохое состояние.

Однако на первых порах революционные новшества Оуэна если и вызывали энтузиазм, то совсем не там, где бы ему хотелось. Фабрикантом-подвижником восхищались в Шотландском литературно-философском обществе, членом которого он состоял, прогрессивные европейские мыслители, газеты. Достаточно сказать, что на фабрики Оуэна народ ломился, как в кунсткамеру: число посетителей, желавших своими глазами увидеть «счастливую долину» (так называли Нью-Ланарк журналисты), за 10 лет превысило 25 тыс. человек! А вот в деловых кругах явно не одобряли сумасбродств Оуэна, считая их вредными для дела. Сам он наивно полагал, что успех его предприятия заставит других фабрикантов изменить подход к бизнесу. Как-то возмутитель спокойствия собрал своих коллег в Глазго и произнес пылкую речь, подкрепленную цифрами и фактами. Однако она была встречена гробовым молчанием. В ту пору под бизнесом понимали получение прибыли любой ценой и соответственно экономили буквально на всем, особенно на рабочей силе, рассматривая ее как не слишком ценное орудие производства – в отличие от станков.

Поскольку Оуэну так и не удалось убедить бизнес-сообщество в практической пользе своих начинаний, то у него вновь возникли проблемы с привлечением средств под нью-ланаркские социальные программы. Оуэн вынужден был дважды рвать партнерские отношения по причине идеологических разногласий, прежде чем нашел инвесторов, согласившихся финансировать его эксперименты.


Утопист

Роберт Оуэн прекрасно отдавал себе отчет, что затея построения идеального социума на одном отдельно взятом предприятии обречена на провал. Поэтому хозяин Нью-Ланарка начал своего рода PR-кампанию с целью пропаганды своих идей в британском обществе.

Оуэн написал серию эссе под общим названием «Опыт об образовании характера» (1813—1814), позже составивших книгу «Новый взгляд на общество» (1814). Таким образом, этот труд содержал самое полное изложение его взглядов. Он колесил по стране с публичными лекциями, рассылал влиятельным лицам свои брошюры, на издание которых за два года потратил ?4 тыс. – огромную по тем временам сумму. В апреле 1816 года Оуэн был выслушан специальным комитетом палаты общин. А спустя год, когда Англия, закончив воевать с Наполеоном, погрузилась в жесточайший экономический кризис, предложил план борьбы с безработицей и резкого улучшения условий жизни «бедных и трудящихся классов». Суть – организовать на их базе «земледельческо-промышленные поселки единения и взаимного сотрудничества», иначе говоря, кооперативы.

Однако для начала XIX века эти идеи оказались чересчур радикальными и, естественно, не вызвали того положительного резонанса, на который рассчитывал их автор. Кроме того, Роберт Оуэн позволял себе резко критиковать англиканскую церковь, отнюдь не отделенную от государства (ее по традиции возглавлял британский монарх), и призывал строить «новый моральный мир, в котором будет запрещена деятельность сектантской религии, разделяющей людей», что только умножало ряды врагов фабриканта-утописта. Впрочем, в 1819 году парламент принял-таки первые законы о детском труде, в разработке и «пробивании» которых участвовал Оуэн, – но в сильно выхолощенном виде по сравнению с изначально предложенными.

Потерпев фиаско на родине, реформатор устремил свой взор за океан, на недавно освободившиеся Американские Штаты. В 1824 году Оуэн пересек Атлантику и купил за ?30 тыс. участок земли в штате Индиана – в местности с удачным названием Harmony (Гармония). Там английский фабрикант, уже открыто называвший себя социалистом, решил основать коммуну – модель справедливого общества.

Коммуна, названная Новой Гармонией, официально появилась на свет в апреле 1825 года. Ее «начальником» Роберт Оуэн поставил одного из своих сыновей – Роберта Дэйла Оуэна, которому суждено было стать заметной фигурой в истории США: он известен как конгрессмен и один из основателей знаменитого Смитсоновского института истории науки и техники в Вашингтоне. Вслед за Робертом Дэйлом в Новую Гармонию со временем перебрались еще трое сыновей и одна из дочерей Оуэна.

Вопреки названию, к маю 1827 года Новая Гармония представляла собой целых 10 различных коммун, которые сосуществовали друг с другом совсем не мирно. Кроме того, «свободный общественный труд» оказался малоэффективным, и уже в следующем году неудача проекта стала очевидной и для самого его автора.


Политик

К тому времени дела в Нью-Ланарке тоже пришли в упадок. Роберт Оуэн продал свои ставшие убыточными предприятия и остаток жизни провел на родине.

В отличие от бизнеса, идеи Оуэна не захирели, и он с удовлетворением констатировал, что в Англии они пользуются все большим общественным спросом. Их активно обсуждали и в рабочей среде, и в среде фабрикантов и финансистов. В стране набрали силу движения умеренной социал-демократии и британских профсоюзов – тред-юнионов. И Роберт Оуэн с головой погрузился в политику.

Наблюдая за происходящим в Англии и в мире, он пришел к выводу (подтвердившемуся значительно позже), что «звериный», нацеленный на беспощадную конкуренцию промышленный капитализм вступил в период затяжного кризиса. И, будучи неисправимым идеалистом, считал, что правящей верхушке общества теперь не остается ничего, кроме как обратить внимание на его проекты, которые, в этом Оуэн не сомневался, осчастливят человечество.

Пока же он старался оказывать посильную помощь представителям прогрессивных сил – всем, кто за ней обращался, от суфражисток до социалистов. Роберт Оуэн был одним из инициаторов создания в 1838 году первого британского профсоюзного объединения – «Великого национального объединенного союза производителей» (Grand National Consolidated Trade Union), а также просветительской Ассоциации всех классов всех наций (Association of All Classes of All Nations) и первой лондонской биржи труда («национального рынка справедливого обмена труда»).

Умер Роберт Оуэн 17 ноября 1858 года в родном городе. Ему довелось почувствовать приближение новой эпохи, однако совсем не такой, о которой мечтал: к моменту его смерти по Европе уже десять лет, как бродил призрак из «Манифеста Коммунистической партии». Перед смертью Оуэн сказал одному из своих сыновей: «Моя жизнь не пропала даром. Я возвестил важные истины, и если мир не захотел принять их, то только потому, что их еще не понял. Могу ли я его за это порицать? Я шел впереди своего времени».


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 21 окт 2018, 00:09 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Александр Дюма. Двести лет спустя

24 июля 1802 года в местечке Вилле-Котре, недалеко от Парижа, родился писатель, по книгам которого поколения юных читателей во всем мире знакомились с историей, – Александр Дюма-отец – маркиз Александр Дюма Дави де Ла Пайетри – выдающийся французский драматург, романист, поэт, писатель, сказочник, биограф, журналист. Повзрослев, те же читатели обнаруживали, что ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ В РОМАНАХ ДЮМА И НЕ НОЧЕВАЛА. Однако это не умаляло любви миллионов к автору «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». Книги сделали Дюма ПЕРВЫМ МИЛЛИОНЕРОМ В ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ, что не помешало автору первых бестселлеров прожить жизнь и умереть под страхом долговой тюрьмы.

Изображение


Черный тюльпан

За менее чем полвека творческой жизни Александр Дюма выпустил сотню пьес и более тысячи томов прозы, поставив абсолютный на то время рекорд. Работая бесперебойно по 12—15 часов в сутки, писатель покрывал своим каллиграфическим почерком горы бумаги и выпускал по несколько томов в месяц. Необузданным темпераментом, позволявшим творить в таком темпе, – а параллельно жить богатой событиями жизнью авантюриста, ловеласа, игрока, дуэлянта, журналиста, путешественника, рыболова, охотника, владельца театра и нескольких журналов, солдата, политика, революционера и кулинара-любителя, – Александр Дюма частично обязан своему происхождению.

Дед писателя, маркиз Дави де Ла Пайетри, дослужившись до поста генерального комиссара королевской артиллерии, покинул Францию и поселился на своих плантациях на западе Гаити (тогда это была французская колония Сан-Доминго). Там он сошелся с чернокожей рабыней, родившей ему сына-мулата, которого назвали Тома-Александром. Вернувшись под конец жизни в родную Нормандию, маркиз-плантатор захватил мальчика с собой. В предреволюционной Франции смуглый, не по годам сильный сын рабыни почувствовал себя в своей тарелке. В 20 лет он вступил в республиканскую армию под фамилией матери – Дюма – и сделал блестящую военную карьеру, пройдя путь от капрала до генерала армии менее чем за два года. Дюма Первый (учитывая сложившуюся традицию, его следует называть Дюма-дедом) служил у Наполеона, участвовал в Египетском и Итальянском походах, и впереди ему светил маршальский жезл. Однако после того, как Наполеон объявил себя императором, генерал-республиканец демонстративно ушел в отставку. Он был обвинен в заговоре, выслан из страны, попал в плен к бывшим врагам, вышел на свободу больным и разбитым и умер в возрасте 44 лет в провинциальном городе Вилле-Котре, оставив вдову и четырехлетнего сына Александра почти без средств к существованию.

Так что от предков будущему романисту достались необузданная креольская кровь, неистребимое жизнелюбие, воля, энергия, страсть к приключениям, – а также нищета, которую он с помощью всего перечисленного смог превратить в славу и богатство.

Не получив никакого формального образования, мальчик под присмотром местного аббата самостоятельно научился читать и писать. Он неожиданно обнаружил в себе дар каллиграфа, и 13– летнего обладателя редкого по красоте почерка взял к себе писцом городской нотариус. В те годы будущий романист и драматург уже сочинял стихи и мечтал о литературной славе. Мечта конкретизировалась, когда он открыл для себя Шекспира – теперь молодой Дюма был уверен, что его пьесы завоюют Париж.

Однако туда еще нужно было добраться. Деньги на поездку Александр, обладавший еще одним редким талантом – ему не было равных за бильярдным столом, – добыл за вечер. Он выиграл у владельца постоялого двора 600 рюмок абсента, но предпочел взять выигрыш деньгами. Вышло ровно 90 франков – этой суммы хватило и на проезд до Парижа, и на то, чтобы продержаться там первое время.


Д'Артаньян в Париже

Подобно своему герою-гасконцу, будущий завоеватель Парижа не имел ни имени, ни денег, ни профессии.

Его стартовым капиталом были твердая рука – державшая перо, а не шпагу – и рекомендательное письмо – но не к де Тревилю, а к однополчанину отца генералу де Фуа. Этого оказалось достаточно. По протекции генерала молодой Дюма получил место писца в канцелярии герцога Орлеанского с окладом 100 франков в месяц.

С д'Артаньяном Александра Дюма роднило еще и чудовищное невежество. Но если вояке и дуэлянту книги были без надобности, то будущему литератору, тем более в тогдашней литературной столице мира, следовало задуматься над пополнением своего образования. Поэтому издевательский совет коллег «Почитал бы что-нибудь, чтобы не стыдно было появиться в обществе» – провинциал Дюма воспринял абсолютно серьезно. За два года он перелопатил уйму книг без разбору, отказывая себе во всех удовольствиях молодости и ограничив сон четырьмя часами. При его феноменальной памяти эти два года на первый взгляд хаотичного ликбеза можно приравнять к систематическому университетскому курсу.

Параллельно Дюма писал пьесы и рассказы – как правило, в соавторстве с такими же начинающими литераторами. Первая пьеса «Охота и любовь», поставленная в 1825 году, не продержалась в репертуаре и года, но все же приносила трем соавторам по четыре франка за спектакль. Так что Дюма смог заработать на ней 350 франков. И почти вдвое больше – за вторую. Все полученные деньги он потратил на издание за свой счет первого томика собственных новелл. И хотя успех книги-дебюта оказался еще скромнее (издателю удалось продать всего четыре экземпляра), автора это не смутило. В мечтах он уже видел себя не только королем парижской сцены, но и знаменитым романистом, книгами которого зачитывается мир. То, что он был недалек от правды, подтвердилось довольно скоро.

Но до этого еще состоялось его знакомство с кружком писателей-новаторов, называвших себя романтиками. Возглавлял новое течение Виктор Гюго, под обаяние которого попал и Дюма. Он тут же написал несколько романтических драм на историческом материале, и одна из них, «Генрих III и его двор», поставленная в 1829 году на сцене знаменитого театра Odeon, сделала имя Александра Дюма известным всему Парижу. Пьеса, в которой только слепой не увидел бы антимонархического призыва, произвела фурор в стране, стремительно двигавшейся к очередной буржуазной революции, до которой оставалось меньше года. На премьере присутствовал и «босс» 27-летнего драматурга герцог Орлеанский, возглавлявший тогда умеренную оппозицию королю Карлу X. Герцог был доволен своим протеже (король сначала вознамерился запретить взрывоопасную пьесу, но под давлением общественного мнения отступил, что прибавило его противнику политических очков) и в знак благодарности повысил Дюма по службе, сделав своим личным библиотекарем. Это была синекура – должность без обязанностей, дававшая 1200 франков в год. Теперь, когда имя молодого драматурга было у всех на устах, а другие его пьесы немедленно разобрали все мало-мальски приличные парижские театры, Дюма мог приступать к давно задуманной серии исторических романов.

Но прежде он решил немного попутешествовать. Он уже готов был отплыть в Алжир, как планы пошли насмарку. В июле 1830 года парижане подняли восстание против короля, и у Дюма взыграли отцовские гены – внук рабыни и сын генерала-республиканца с головой окунулся в стихию восстания. Как и все, он участвовал в уличных перестрелках, строил баррикады, распевал «Марсельезу» и размахивал триколором.

Закончилась революция, как известно, всего лишь сменой декораций. Вместо старого короля французы получили нового – престол под именем Луи-Филиппа занял покровитель Дюма герцог Орлеанский. На трон его возвела крупная буржуазия, и лозунгом дня стал призыв «Обогащайтесь!». Именно так ответил премьер-министр на требование оппозиции расширить избирательные права, ограниченные имущественным цензом.

К захлебнувшейся на полпути революции республиканец Дюма отнесся философски. Зато писатель Дюма в полной мере смог оценить изменение общей экономической ситуации в стране, к власти в которой при формальном сохранении монархии пришла крупная буржуазия. Стремительно разбогатевшие «новые французские» (нувориши) старались перещеголять друг друга не только пышными дворцами и баснословными украшениями своих подруг, но и собственными газетами и журналами. Созданный за несколько лет до революции первый механический печатный станок позволил сформировать во Франции первый же настоящий рынок массовой литературы. Авторы, до того пробавлявшиеся случайными милостями покровителей при дворе, теперь делали себе состояния на новом жанре – романе-фельетоне. Так назывался увлекательный авантюрный (чаще всего исторический) роман, который сначала печатался с продолжением в газетах и только потом выходил отдельным книжным изданием.

Романы-фельетоны приносили газетам сотни тысяч подписчиков, и авторы, умевшие захватить читателя, теперь сами диктовали издателям условия. За один роман «Парижские тайны» Эжен Сю получил 100 тыс. франков. Но и этот невиданный гонорар померк на фоне того, что смогла заработать на романах-фельетонах не дававшая сбоев литературная машина по имени Александр Дюма.


Двадцать лет спустя

Свои лучшие произведения Дюма написал в период с 1830 по 1850 год. Их основу составила многотомная серия романов, посвященных истории Франции на протяжении пяти веков: от «Изабеллы Баварской» (XV век, времена Карла VII) до «Графа Монте-Кристо» (действие которого происходит в первую половину XIX века, во время реставрации Бурбонов).

История по версии Дюма сильно отличается от реальной, насколько можно судить о ней по хроникам, трудам ученых-историков и воспоминаниям современников. Писатель, в отличие от настоящих исторических романистов во главе с популярным тогда Вальтером Скоттом, изобрел свой особый жанр – авантюрно-исторический (с упором на первое слово). Дюма не уставал повторять: «История для меня – гвоздь, на который я вешаю свою картину». В его романах главным становятся не реконструкция действительных событий и не судьбы исторических лиц – королей, министров, полководцев, а захватывающие приключения и интриги, героями которых выступают персонажи вымышленные либо отретушированные автором. Однако читателю не было дела до того, что в книгах Дюма король Генрих Наваррский предстает фигурой откровенно романтизированной, а кардинал Ришелье, напротив, демонизированной. Читатель более полутора веков с замиранием сердца следит за приключениями д'Артаньяна или Эдмона Дантеса, которым не нашлось места в школьном учебнике истории. Именно эти персонажи сделали Дюма бесспорным королем «исторического» романа.

В 1840– 1850-е годы его слава достигла зенита. Дюма без преувеличения знала вся читающая Франция, а также читатели на всех континентах. Когда он отправлялся в путешествия по миру, ему оказывали королевские почести – для поездки в Алжир правительство снарядило военный корвет, в Мадриде Дюма встречал почетный караул гвардейцев, а в Тунисе дали в его честь салют из пушек. Как писал один журналист: «Обе Америки высылают целые флотилии пароходов с единственной целью – побыстрее доставить из Европы тиражи новых романов Дюма. Имя его сегодня известно от Сибири до Кейптауна и от Англии до Австралии».

При этом литературный конвейер работал бесперебойно. Обычно Дюма трудился сразу над несколькими книгами, продолжая подписывать новые контракты и судясь с издателями по поводу не сданных вовремя рукописей. Эта невероятная работоспособность закономерно породила слухи о существовании некоего литературного синдиката. В газетах судачили о том, что прославленный романист не гнушается трудом «литературных негров» (термин, кстати, пошел с тех времен), которых он нещадно обирает. Дюма если и опровергал эти слухи, то как-то вяло: доля истины в них, несомненно, присутствовала.

Действительно, большинство сюжетов для писателя разрабатывали нанятые им безвестные литераторы, которых он называл «мои помощники». В обязанности последних входили также сбор исторического материала (историю не окончивший и средней школы Дюма знал скверно) и редактура рукописей (мэтру этим заниматься было недосуг). Однако даже ярые противники писателя не могли не признавать: без литературного таланта Дюма все эти сюжеты так и остались бы сюжетами – кирпичами, которые превращаются в здание, лишь следуя воле и планам архитектора.

Самым плодотворным оказалось сотрудничество с молодым профессором-историком из провинции по имени Огюст Маке. Когда он явился в парижское издательство и предложил напечатать его исторический роман «Шевалье д'Арманталь», одного взгляда профессионала на рукопись было достаточно, чтобы заключить: издавать такое нельзя. Но сюжет показался издателю любопытным, а собранный исторический материал – оригинальным и основательным, и он посоветовал автору-дебютанту обратиться к Дюма. Тот прошелся по тексту рукой мастера, и сюжет заиграл.

Когда же встал вопрос о соавторстве, издатель изложил Маке следующую ситуацию: роман за подписью Дюма принесет соавторам по три франка за строчку, а роман за подписями Дюма и Маке – вдесятеро меньше. В конце концов книга вышла за подписью одного Дюма, а Маке удовлетворился 1200 франками отступных (Дюма достались несколько десятков тысяч). Потом соавторы работали еще над десятками романов, включая лучшие – «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо».

Много позже Дюма-отец предложил аналогичную работу своему запутавшемуся в долгах 20-летнему сыну, тоже Александру и тоже будущему драматургу и писателю, пообещав платить ему 40—50 тыс. франков ежегодно. А в ответ на обвинения в прессе он предлагал критикам сравнить сохраненные первоначальные разработки помощников с опубликованным вариантом.


Узник замка Монте-Кристо

В 1845 году после успеха «Трех мушкетеров» и вышедшего сразу за ними «Графа Монте-Кристо» писатель начал строительство собственного дома в пригороде Парижа Сен-Жермен.

Замок, названный хозяином Монте-Кристо, представлял собой воплощенную мечту голодного мальчишки из провинции, написавшего впоследствии роман про фантастически разбогатевшего простого моряка из Марселя. Готические башенки, фигурные балконы, итальянские скульптуры на фронтоне, витражи, искусственные водопады, собственный театр, птичий двор и конюшни – все это должно было затмить расположенные по соседству виллы банкиров-миллионеров. Архитектор, познакомившись с проектом, попытался урезонить безумного заказчика: преобладающая в этих местах глинистая почва не выдержит вес здания. «Тогда ройте до скальных пород, – невозмутимо предложил Дюма, – а в образовавшейся полости фундамента можно будет разместить просторные винные подвалы». «Но это обойдется вам в сотню тысяч франков!» – предпринял последнюю попытку архитектор. «Надеюсь, что не меньше», – довольно ответил писатель. Фундамент действительно потянул на сотню тысяч, а целиком замок обошелся Дюма в 1,5 млн.

Писатель не скрывал свою любовь к роскоши, легко зарабатывал миллионы и еще легче их тратил. Он мог месяцами судиться с издателями за каждый су и одновременно раздавал тысячи франков всем нуждающимся. О щедрости хозяина замка Монте-Кристо ходили легенды, и в нахлебниках у него состояло пол-Парижа.

Застолья и балы в замке, напоминавшие сказки «Тысячи и одной ночи», не прекращались неделями. Случалось, что гостеприимный хозяин, убедившись, что столы ломятся от угощения, музыканты при деле и фейерверки освещают ночное небо, тихонько сбегал в свой рабочий кабинет и там несколько часов проводил за рукописями новых романов, а затем как ни в чем не бывало возвращался к гостям, многие из которых задерживались в Монте-Кристо на дни, недели и месяцы.

Кроме того, Дюма затеял в Париже строительство собственного Исторического театра, репертуар которого должен был состоять исключительно из его пьес. Он также начал издавать сразу два литературных журнала, названных без затей «Монте-Кристо» и «Мушкетер», но быстро выдохся и ушел из издательского бизнеса.

Все это приносило не только удовлетворение его не знавшей покоя натуре, но и очевидные долги. В долговых путах Дюма провел большую часть жизни, даже женился из-за них. Опекун его возлюбленной, отчаявшись дождаться предложения своей воспитаннице, просто скупил все долги ее ухажера и поставил того перед выбором: либо под венец, либо в долговую тюрьму.

Дюма ненавидел кредиторов, но с упорством, достойным лучшего применения, постоянно залезал в новые долги. При этом он не считал зазорным шиковать и за счет казны. Когда депутаты подали запрос в правительство по поводу неумеренных трат писателя, посланного в зарубежное турне за государственный счет, Дюма счел себя оскорбленным и вызвал на дуэль весь парламент в полном составе. Депутаты отказались принять вызов, сославшись на парламентскую неприкосновенность.

Спасение от кредиторов писатель находил не только в творчестве, но ив политике. В 1848 году во Франции вспыхнула очередная революция (на сей раз народ сверг бывшего покровителя Дюма короля Луи-Филиппа), и всемирно известный романист счел, что такое событие не может пройти без него. Дюма командовал национальной гвардией Сен-Жерменского предместья, а затем выставил свою кандидатуру на выборах в национальное собрание, но провалился.

Он был другом Гарибальди, поддержал его революционеров материально и, несмотря на солидный возраст, сам принял участие в нескольких походах легендарной гарибальдийской «тысячи». А в 1866 году, когда началась война между Пруссией и Австрией, 64-летний писатель настоял, чтобы одна из парижских газет отправила его в зону боевых действий военным корреспондентом.

В последние годы жизни Дюма много путешествовал. В 1858—1859 годах он посетил Россию, несмотря на запрет там своего «русского» романа «Учитель фехтования» (1840), посвященного декабристам и их женам. Результатом его вояжей стали путевые дневники, которыми французы зачитывались не меньше, чем романами писателя.

И все же дела его шли хуже и хуже. Как писатель Дюма вышел из моды: в циничной и апатичной Второй империи романтические истории про мушкетеров оказались не ко двору. И хотя писатель смог возобновить генеральный контракт на новую серию романов (за каждый издатель платил Дюма аванс 1000 франков против 10 % роялти), литературная машина начала давать сбои. Дюма принимался за очередную книгу и на полпути бросал ее, не в силах справиться с сюжетом, а его прежде безотказные «литературные негры» уже успели разбежаться по другим, более энергичным и перспективным авторам. Если бы не сын, к тому времени прославленный автор «Дамы с камелиями», и не дочь, тоже писательница, Дюма-отцу грозила бы долговая тюрьма.

В доме сына великий романист и умер. Это случилось 5 декабря 1870 года, когда прусские войска взяли город Дьеп, открывавший им путь на Париж. Он успел уйти из жизни до того, как его страна испытала национальный позор.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 21 окт 2018, 00:19 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Генрих Шлиман. Троянский конь из бакалейной лавки

Его имя стало символом непоколебимой настойчивости, целеустремленности, а также циничного делячества и варварства. Согласно мифу, который он сам создал, еще в раннем детстве маленький Генрих поставил перед собой фантастическую цель – найти гомеровскую Трою и обессмертить собственное имя. Для этого он заработал целое состояние и превратил свою жизнь в одну из самых занятных сказок в мировой истории. У этой сказки назидательный финал: Троя была найдена и стерта с лица земли.

Изображение


Суровое детство

Генрих Шлиман родился в 1822 году в семье протестантского пастора в немецком городе Нойбуков. Его отец Эрнст Шлиман, несмотря на свою благочестивую профессию и почтенный возраст – 42 года, был человеком буйным, любящим выпить, транжирой и большим дамским угодником.

Мать Генриха, Луиза, покорно сносила неприятности, которые достались на ее долю. Но однажды и ее терпению пришел конец – когда муж привел в дом новую служанку, свою любовницу. Жизнь втроем длилась недолго. Луиза скончалась от нервного истощения, сделав перед смертью сыну подарок, который, по версии Генриха, стал для него толчком на дорогу к мифической Трое. Вот как это случилось. Помня о тяге сына к знаниям, мать на Рождество подарила Генриху книгу историка Йеррера «Всеобщая история для детей».

Позже Шлиман в своей автобиографии напишет, что, увидев картинки с изображением Трои, города, воспетого слепым Гомером в бессмертной «Илиаде», он, будучи семи лет от роду, раз и навсегда решил найти этот город. Впоследствии не одно поколение сентиментальных романтиков прослезилось, читая эти строки, написанные великим первооткрывателем, мемуаристом и мистификатором.

На деле все было совершенно иначе. Опустив некрасивые подробности о поступках отца – что делает ему честь, – Шлиман сочинил историю о подарке матери – равно как и всю свою биографию. Знаменитый фолиант до сих пор хранится как реликвия в семье потомков Шлимана, но, как явствует из штемпеля, куплен он в букинистическом магазине Санкт-Петербурга много лет спустя после описанного рождественского вечера.


Полиглот

Археология, наука о поисках и раскопках исчезнувших городов и цивилизаций, в 1820-е годы еще практически не существовала. А идея Шлимана опираться в такого рода поисках на литературное произведение как на факт выглядела, согласитесь, просто бредовой: ну мало ли что может придумать поэт, пусть и великий?

После смерти матери Генрих вынужден был переехать жить к дяде, тоже пастору. Дядя принял в судьбе племянника самое живое участие. Сначала он выделил деньги на обучение Генриха в гимназии, а после ее окончания отправил в лавку бакалейных товаров. Бакалейщик, у которого почти пять лет проработал Шлиман, практически ничего не платил ему, считая, что расплачивается с ним знаниями, которые Генрих получает, торгуя в магазинчике. «Бедность не позорна, она только обременительна. Позорна глупость», – любил повторять он.

Не видя для себя дальнейшей перспективы, Шлиман ушел из бакалейной лавки. Он завербовался на работу в Латинскую Америку. Но тут его постигает неудача: корабль, на котором он плывет, терпит крушение. Генриха спасают рыбаки, и будущий археолог вдруг оказывается в Голландии. Такая ли это неудача? Амстердам, в те времена деловой центр Европы, очаровывает молодого Шлимана, он наконец-то находит место своим хорошо организованным мозгам.

Надежды Генриха начинают понемногу сбываться. В Амстердаме он находит работу посыльного, за которую ему, в отличие от бакалейной лавки, неплохо платят. Но вскоре новое поприще начинает раздражать Шлимана. «Если так будет продолжаться и дальше, я сойду с ума! Надо придумать какое-то полезное занятие!» – пишет Шлиман в дневнике.

«Человек, говорящий на двух языках, стоит двоих», – говорил в свое время Наполеон. Желая проверить истинность этого высказывания, Генрих решает учить иностранные языки. Причем начинает с родного, немецкого, шлифуя произношение. Это был достойный способ занять время. В приемной коменданта порта – там говорили преимущественно на английском – он запоминает иностранные слова и по дороге в район «красных фонарей», куда ему надо отнести образцы носовых платков, повторяет выученное. Денег на учителя у него почти нет, зато есть свой собственный метод обучения. Надо очень много читать вслух на иностранном языке, чтобы научиться не только произносить слова с правильной интонацией, но и постоянно их слышать. Упражнения в переводе, имеющие своей целью лишь усвоение грамматических правил, вовсе не нужны. Вместо них – вольные сочинения на какую-нибудь интересную тему или же вымышленные диалоги. Эти сочинения ежедневно проверяет репетитор. Вечером исправленное сочинение заучивается наизусть, а на следующий день читается по памяти преподавателю, чтобы он поправлял ошибки в произношении.

Пользуясь таким методом, Шлиман за три месяца выучил английский, за следующие три – французский. И принялся за итальянский. Однако его штудии вызывают удивление и даже осуждение окружающих. Чудака увольняют с одного места за другим. Но он не унывает, а смело идет в самую богатую фирму Амстердама «Шредер и К» и предлагает себя в качестве торгового агента для работы с иностранными партнерами. «Сумасшедших не берем!» – с порога разворачивает его управляющий. Мыслимое ли дело – в 22 года знать три языка! Однако Шлиман так настойчив, что его – лишь бы отделаться – экзаменуют и по результатам тестирования тут же берут на работу.

Фирма «Шредер и К» вела свои торговые дела практически по всему миру, поэтому обладала обширным штатом переводчиков. Шлиман не только знал языки, но и умел торговать, то есть работал за двоих, получая одно жалованье. Для «Шредер и К» он оказался находкой, тем более что не стал почивать на лаврах, а продолжал совершенствовать свои умения. За год упорного труда новый сотрудник добился больших успехов – директор фирмы сделал его своим личным помощником.

В то время наиболее выгодной для фирмы представлялась торговля с Россией – рынок огромный и ненасыщенный, конкуренции почти нет. Техническая сложность его освоения состояла в том, что представители русских торговых компаний, как правило, не владели никакими языками, кроме родного. Проводить переговоры было затруднительно. Шлиман берется исправить ситуацию и начинает учить русский язык. Неожиданно он сталкивается с большой проблемой – в Европе нет ни одного учителя русского языка. «Какая дикость в наш просвещенный XIX век!» – с горечью восклицает Шлиман и разрабатывает еще один метод изучения языка. Он покупает у букиниста русские книги и начинает их заучивать. Основой ему служит русско-французский разговорник.

После трех месяцев каторжного труда Генрих предстает перед русскими купцами и пробует им что-то сказать. В ответ, к своему изумлению, полиглот слышит неудержимый хохот. Дело в том, что среди купленных им книг оказалось запрещенное в России издание неприличных стихов Баркова. Их поэтическую лексику он и усвоил.

Но речь Шлимана так поразила представителей русского купечества, что они немедленно предложили ему создать совместное предприятие на паях – их капитал и его голова. Шлиман не привык откладывать решения в долгий ящик и уже на следующий день отправился в почтовой карете в Санкт-Петербург.


Русское чудо

Россия встречает Шлимана нестерпимыми морозами. Как бы ни было далеко отсюда до обласканной солнцем Трои, но другой дороги туда нет. Путь лежит через бесконечные снега, которые еще надо умудриться превратить в золото.

Пока русские компаньоны собирают деньги на общее предприятие, Генрих знакомится со страной. Всего за несколько дней он объезжает весь Санкт-Петербург, узнает цены на интересующие товары, разведывает обходные пути строгого императорского торгового законодательства – в общем, делает всю подготовительную работу. Его беспокойный ум требует нового занятия, и случай предоставляет его.

Из окон гостиницы, где поселился Шлиман, прекрасно видны портовые строения, заброшенные до начала навигации. Пока Шлиман, по вечерам любуясь портом, рассчитывает возможную оплату аренды складов, они сгорают. Немедленно, этой же ночью, Шлиман арендует за бесценок практически выгоревшие строения. А на следующий день нанимает рабочих и, несмотря на морозы, начинает строить все заново, ориентируясь на план амстердамского порта, который хорошо помнит. Чтобы заставить русских рабочих работать на европейский лад, Шлиман вынужден сам руководить строительством. Вот где ему действительно пригодились вызубренные выражения из Баркова!

Весна принесла Шлиману баснословные барыши. Отстроенной к началу навигации и оживлению торговли оказалась лишь его часть порта, поэтому и аренда складских помещений стоила, как никогда, дорого. Заработанные в порту деньги позволили Шлиману отказаться от компаньонов и открыть свою фирму. В течение последующих нескольких лет Шлиман создает целую торговую империю, специализирующуюся на закупке европейских товаров в Амстердаме и продаже их в России. Но отлаженный бизнес – не для беспокойного Генриха. Он передает дело в руки приказчиков, а сам с частью свободного капитала отправляется в Америку.

Первым, к кому с визитом направляется Шлиман в этой совершенно незнакомой ему стране, оказывается президент страны Филмор. Имя Шлимана, бывшее уже в то время очень громким в России и Европе, видимо, что-то говорило советникам президента. И Филмор сразу же принял Шлимана, даже познакомил со своим отцом, крупным коммерсантом, желающим наладить в России свой бизнес. Знакомство с президентом дало Шлиману широкие возможности – он незамедлительно и без труда получил льготную лицензию на право открыть в Америке свою компанию по скупке золотого песка у старателей Сан-Франциско и его вывозу.

Дела со спекуляциями золотом шли так успешно, что Шлиман даже начал подумывать, не остаться ли ему в США. Но мечта о Трое снова отправила его в путь. Начавшаяся в России Крымская война 1854 года открывала перед компанией Шлимана новые горизонты.

Используя свои обширные связи в торговых кругах, Шлиман добился, чтобы его фирма стала генеральным подрядчиком русской армии. Шлиман начал беспрецедентную по своим масштабам аферу. Специально для армии были разработаны сапоги с картонной подошвой, мундиры из некачественной ткани, ремни, провисающие под тяжестью амуниции, фляги, пропускающие воду, и т. д. Разумеется, все это представлялось как товар наивысшего качества и продавалось по наивысшей цене.

Сложно сказать, насколько такое снабжение русской армии повлияло на поражение России, но в любом случае Шлиман вел себя как преступник. Много лет спустя, по утверждению современников, Шлиман обратился к российскому императору Александру II с просьбой о въезде в Россию, чтобы раскопать скифские курганы. На прошении император написал кратко: «Пусть приезжает, повесим!»


Взятие Трои

Имя Шлимана по-прежнему гремело, но теперь как имя афериста. Не только в России, но и в любой другой стране никто не хотел иметь дело с откровенным жуликом. Не зная, чем себя занять, Шлиман начинает много читать и, случайно наткнувшись на пресловутую «Всемирную историю для детей», решает заняться археологией. Заранее уверенный в успехе, он готовит почву для новой славы – издает автобиографию, в которой утверждает, что вся его предыдущая деятельность была лишь подготовкой к осуществлению заветной мечты детства – найти Трою. В книге он рассказывает о своей второй жизни, которая была полностью посвящена науке, написанию научных статей, вышедших под псевдонимами, субсидированию раскопок в Месопотамии, изучению древних языков, и тому подобную чушь.

Парадоксально, но в эту мистификацию верили вплоть до недавнего времени, когда увидели свет подлинные дневники Шлимана, хранившиеся у его наследников.

«Господь Бог создал Трою, господин Шлиман раскопал ее для человечества», – гласит надпись у входа в Музей Трои. В этих словах, несмотря на внешний пафос, есть и грустная ирония. Любые археологические раскопки сопровождаются частичным уничтожением памятника, а такие, какие провел Шлиман, были полным уничтожением.

Полный дилетант, Шлиман действовал по собственному усмотрению, больше полагаясь на интуицию, чем на существующие в то время методики. Шлимана интересовала исключительно Троя Гомера. Все, что существовало на этом месте позже, безжалостно им уничтожалось. Более того, слепо доверяя тексту «Илиады», Шлиман искал мощные стены и поэтому принял за Трою более раннее поселение, тем самым стерев с лица земли лежавшую выше истинную Трою.

Шлиман умер 4 января 1891 года. В зал его афинского дома, где стоял гроб, отдать последние почести пришел весь цвет тогдашнего общества: придворные, министры, дипломатический корпус, представители академий и университетов Европы, членом которых являлся Шлиман. Было произнесено много речей. Каждый из ораторов считал усопшего принадлежащим своей стране: немцы претендовали на него как на земляка, англичане – как на доктора Оксфордского университета, американцы – как на человека, воплотившего подлинный дух американских пионеров, греки – как на глашатая их древней истории.

То, что один из самых богатых бизнесменов Америки и Европы, археолог-самоучка Генрих Шлиман уничтожил подлинную Трою, стало известно лишь много лет спустя.


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
 Заголовок сообщения: Re: Знаковые люди
Новое сообщениеДобавлено: 21 окт 2018, 00:24 
Модератор
Модератор
 
Аватара пользователя


Зарегистрирован: 03 май 2017, 17:53
Сообщений: 6006
Медали: 17
Cпасибо сказано: 383
Спасибо получено:
7299 раз в 4105 сообщениях
Магическое направление:: Астрология, Рунология
Очков репутации: 14020

Добавить очки репутации
Лев Толстой. Тройная бухгалтерия зеркала русской революции

18 сентября 1852 года увидел свет номер выходившего под редакцией Николая Некрасова и Ивана Панаева журнала «Современник», в котором ДЕБЮТИРОВАЛ МОЛОДОЙ ПИСАТЕЛЬ, скрывшийся за инициалами Л. Н. Повесть называлась «Детство».

Теперь Льва Толстого изучают в школе. Только что не анатомируют – где родился, где учился, какое первое слово сказал. А уж что касается того, что написал, – так чуть не наизусть учат. Но оно того стоит. А ВОТ ЧЕГО НЕТ В ШКОЛЬНОЙ ПРОГРАММЕ – ТАК ЭТО САМОЙ ЛИЧНОСТИ ПИСАТЕЛЯ. Множество фотографий, где граф Толстой – седой старик, в простой, белой рубахе и босиком. Отчего-то именно такое представление о нем полюбилось и прижилось более всего. Ну а если заглянуть чуточку за угол? НЕ ВСЕ ЗНАЮТ, КАК СКЛАДЫВАЛАСЬ У ГРАФА ЖИЗНЬ МАТЕРИАЛЬНО-ДЕНЕЖНАЯ. Его называли «бессребреником, презирающим деньги» – но и «расчетливым скопидомом». Деньги были для него то «гадкой вещью», то мерой семейного благополучия, а то и великим грехом.

Изображение

В молодости Лев Толстой кутил и в пух и прах проигрывался в карты, не забывая, однако, при этом вести «Журнал для слабостей», в котором ругательски ругал себя за молодечество и пустую жизнь. После чего отправлялся на очередную партию в штос.

Остепенившись, стал расчетливым помещиком, владельцем 8 тыс. десятин земли, с которым отчаянно соревновался помещик Шеншин (Афанасий Фет) и которому отчаянно завидовал горожанин Достоевский, лишь в канун смерти выбравшийся из долгов покойного брата Михаила и кабалы собственных издателей.

К концу жизни Лев Толстой стал равнодушен к благам земным; стремление к обогащению считал ничтожным, а гонорары свои отдавал духоборам, собиравшимся эмигрировать от преследований правительства в Канаду.


Культ предков

Люди, хорошо знавшие Льва Николаевича и его семью, его предков, считали, что важнее всякой наследственности и наследства для него был самый настоящий культ предков. Недаром писатель считал себя «произведением предшествующих людей», среди которых выделялись дед по отцовской и дед по материнской линиям. И в самом деле, в молодости, до женитьбы, Лев Толстой вел себя так, будто стремился подражать деду по отцу – Илье Андреевичу Толстому. Илья Андреевич был человеком довольно ограниченным, но веселым и мягким. Владел 1,2 тыс. крепостных, 4 тыс. десятин земли, 3 винокуренными заводами, поставлявшими вина на российский рынок. Этот легендарный сибарит и мот запросто посылал слуг на юг Франции за свежими фиалками, а за настоящей стерлядью – в Астрахань. Белье свое отсылал стирать в Голландию (впрочем, как веком позже и князья Куракины, убедившиеся на горьком опыте, что русские прачки так и не научились тонкой работе с дорогой тканью). Промотав полумиллионное состояние, Илья Андреевич Толстой на исходе жизни стал губернатором в Казани. Молодого Толстого поражала естественная способность и всегдашняя готовность деда жить en grand (на всю катушку), и похоже, именно Илья Андреевич стал прототипом старого графа Ростова в романе «Война и мир».

Став же человеком семейным, солидным и знаменитым писателем, Лев Толстой, по всеобщему убеждению, больше всего напоминал деда по материнской линии – князя Николая Сергеевича Волконского, для которого подлинным богом был порядок (в романе «Война и мир» он стал прообразом старого князя Болконского). Вспоминали и прадеда Льва Николаевича, Николая Ивановича Горчакова, обладателя огромного состояния, человека чрезвычайно скупого. Любимым его занятием, которому старик Горчаков мог предаваться целыми днями, было пересчитывание денег, хранившихся в заветной шкатулке. Слепой старец перебирал мятые бумажки, даже не подозревая о том, что слуга, прощелыга и вор, давно половину их подменил газетной бумагой.


«Самый пустяшный малый»

В апреле 1847 года между братьями и сестрой Толстыми состоялся раздел наследственного родительского имущества. Льву достались деревни Ясная Поляна, Ясенки, Ягодная, Пустошь Мостовая знаковые люди Крапивенского уезда и Малая Воротынка Богородицкого уезда Тульской губернии. В общей сложности он получил 1,47 тыс. десятин земли и 330 душ мужского пола. В «дополнение выгод» братья выделили ему 4 тыс. руб. серебром.

Земля в Ясной Поляне была «плодовитая, хлеб и покосы средственные, лес дровяной, крестьяне на пашне». Иными словами, средненькая усадьба. Да вдобавок заложенная родителями в Опекунском совете. И первым делом Лев Толстой попытался вызволить имение из опекунства в полную свою собственность. А заодно озаботился проектом лесонасаждения в России и освобождения яснополянских крестьян от барщины. Подумывал, и всерьез, о службе в Министерстве иностранных дел, открыл школу для крестьянских детей...

Как и следовало ожидать, все его усилия шли прахом, а проекты оставались на бумаге. Спасали карты. Живший «безалаберно, без службы, без занятий, без цели», он целиком отдался «проклятой страсти» к игре. Проигрыши становились все более впечатляющими: 850 руб., 3 тыс., 5 тыс. руб... Чтобы расплатиться с долгами, спустил Малую Воротынку за 18 тыс., Ягодную за 5,7 тыс. руб...

При этом за гроши отдавал на ярмарках породистых лошадей, швырял деньги в самых дорогих ресторанах и у самых модных портных. Старшие братья и вынесли вердикт: «пустяшный малый».

Ясная Поляна к тому времени пришла в полный упадок. Сказывалась не только неопытность молодого помещика, но и «бессовестный грабеж» со стороны управляющего и старосты («дурака набитого»). Будучи не в силах справиться с ворьем, Толстой возвращался за карточный стол. Безуспешно, разумеется.


Писатель и хозяин

Восемь лет он то и дело ставил в своих дневниках вопрос: «На что я назначен?» Между картами, конными ярмарками и гульбой он выкраивал часы для собственно литературного творчества. Но лишь 7 марта 1851 года записал в дневнике: «Заняться для завтра... роман». И начал писать, увлекся – и довел до конца повесть «Детство».

А уже 2 июля 1852 года Толстой написал письмо редактору журнала «Современник» с просьбой о публикации «Детства». Втайне мучился, бросаясь от отчаяния к надежде. Решил: напечатают – значит, поощрят к сочинительству, и тогда изменится вся его жизнь, а нет – так сжечь все, что уже было начато. Рукопись была принята, и Толстой радовался «до глупости». Отклики редакции были лестными, и дебютант ответил адекватно – в категорической форме потребовал высылки гонорара: в тот момент он остро нуждался в деньгах. С первых же шагов на новом поприще Лев Толстой рассматривал писательство не как барскую прихоть, но как профессию со всеми экономическими вытекающими. В переписке с издателями выяснилось, что «Современник» дебютов не оплачивает, но Некрасов пообещал Толстому за последующие произведения «лучшую плату» – 50 руб. серебром за печатный лист.

Толстой был напрочь не согласен, например, с Иваном Тургеневым, утверждавшим, что подлинный художник не способен заниматься материальными вопросами. «Нет человека, – писал Толстой, – который мог бы обойти материальную сторону жизни». И только усиливал давление на Некрасова. После «Записок маркера» Толстому платили уже 75 руб. серебром за лист, а после «Набега» и «Святочной ночи» – 100. Дело дошло до того, что за лист статьи на педагогическую тему Лев Николаевич выбил сначала 150, а вскоре и 250 руб. Чтобы привязать Льва Толстого к «Современнику», Некрасов стал выплачивать писателю процентные отчисления от доходов издания. Однако молодой автор, назвав дивиденды «неладными», вышел из журнала.

Лев Толстой считал себя профессионалом, полагая литературу не только способом «мысль разрешить», но и деньги заработать, памятуя о брошенной кем-то еще в XVIII веке фразе: «Все, кроме завзятых болванов, всегда писали только из-за денег». Он никогда не скрывал от издателей намерения «драть сколь можно больше».

В 1850– е годы Лев Толстой успевал договариваться с издателями и книгопродавцами об издании своих произведений в сборнике «Для легкого чтения» – «Военных рассказов», «Записок маркера»; поручал им выпуск «Детства» и «Отрочества», выговаривая для себя 10 % с выручки.


Семьянин и писатель

В 1862 году 34-летний Лев Толстой женился на 18-летней Софье Берс. Он был влюблен и счастлив. И, наверное, прав Владимир Набоков, считавший вершиной мирового романа «Анну Каренину» хотя бы только за страницы, посвященные семейной жизни, ее позитивным ценностям.

Семейную жизнь Лев Толстой начал с поправки расстроенного состояния, чему способствовали и растущая слава, и гонорары писателя. Он стал прикупать земли вокруг Ясной Поляны, а затем и в Самарских степях. Оставшиеся после карточных проигрышей родительские 750 десятин спустя несколько лет увеличились в 6 раз.

В 1860– е годы Лев Толстой – богатый и рачительный барин, содержащий хозяйство в идеальном состоянии. Около трехсот свиней, десятки коров, сотни породистых овец, тьма-тьмущая птицы. Плюс пасека, винокурня и огромный фруктовый сад. Он затеял маслобойню, продукция которой бойко шла на московских рынках по 60 коп. за фунт. Избавившись от путающегося под ногами и бестолкового управляющего, он доверил контору и кассу самой серьезной помощнице – жене.

Но главным источником доходов оставалась, конечно, литература. Если Достоевскому с трудом удавалось выбивать из редакторов журналов и книгоиздателей по 150—250 руб. за печатный лист, то Лев Николаевич в полном соответствии со своей доктриной «драть» продал «Русскому вестнику» эпопею «Война и мир» по 500 руб. за лист и сам занялся подготовкой ее отдельного издания. Он лично вел учет затрат типографии, контролировал деятельность издателя, продажу книг и их состояние и движение на складах. Он рассчитал тираж, стоимость отдельного экземпляра и «свое спокойствие», стоившее ему, как он считал, лишних 5 %. Согласно калькуляции Толстого, издатель получал при этом 10 % с издания, книгопродавцы – 20 %.

В это время Лев Толстой ни на минуту не забывал о семье, в которой уже было 13 детей, и обслуживающем семью персонале – учителях, гувернерах (которым выплачивалось ежемесячно 30 и более руб.), прислуге, конюхах, кучерах и т. д. Его дворники и повара получали по 8 руб. наличными в месяц, а людям преклонного возраста граф платил пенсии.


Хозяин и писатель

Для содержания этого организма нужны были немалые средства. Толстой спешил заключить выгодный договор об издании своих сочинений в 11 частях. Получив за это 25 тыс. руб. чистыми, причем вытребовав их вперед, он первым делом погасил долг за купленный на Волге участок земли площадью 4,028 тыс. десятин. Отдал сразу 20 тыс., остальное выплачивал два года из расчета 6 % годовых. Внакладе не остался, поскольку земля была куплена по низкой (по меркам того времени) цене – 10 руб. 50 коп. за десятину. Затраты на обработку земли и уборку урожая вполне окупались выручкой от продажи пшеницы – до 3 тыс. руб. в год.

Еще более успешной стала сделка в Самарской губернии, где Толстой приобрел 1,8 тыс. десятин земли из расчета 8 руб. за десятину.

Оперируя суммами, которые не снились ни Гоголю, ни Достоевскому, ни даже Тургеневу, Лев Толстой вступал в договоры и сделки с издателями как автор жесткий, неуступчивый и предельно прагматичный. Ни о каком соглашении и речи быть не могло, если, например, в нем не предусматривалась выплата гонораров вперед, авансом. Лев Толстой диктовал размеры гонораров, отказывался от прежних обязательств («разрывал союзы»), если бывал недоволен условиями или расчетом причитающихся ему дивидендов. «Что наш расчет и дивиденд?» – сухо вопрошал автор «Войны и мира», торопя издателя «прислать то, что следует, в Москву».

Некоторые назовут циничной его игру с Катковым и Некрасовым, которым – обоим – он пообещал рукопись объемом в 20 листов. И даже отдав уже рукопись «Русскому вестнику» Каткова (500 руб. за лист, причем 10 тыс. руб. – вперед) и оставив за собой все права на печатание романа отдельной книгой, он продолжал игру: «манил надеждой» Некрасова, прекрасно понимая, что такие условия слишком тяжелы для «Современника».

Впрочем, собственно издательские дела Толстого шли неважно: книгопродавцы, по его мнению, оказывались плутами, из-за них «книжки продавались, но не слишком».


Бессребреник и отшельник

Еще раз подчеркнем: Лев Толстой любил деньги, но отношение к ним у него со временем менялось. В период семейного счастья, например, он был твердо убежден в том, что писательский труд должен хорошо оплачиваться; высоко ценил бренд «Лев Толстой»: повесть «Детство» публично оценивал не ниже «Илиады» Гомера.

В 1880– е годы начинается духовный поиск – или кризис? – писателя, приведший к переоценке многих критериев, которыми он прежде руководствовался. Жизнь в условиях избытка материальных ценностей стала казаться ему невыносимее жизни какого-нибудь бродяги. Близкие вспомнили о его матери, которая до замужества была склонна к шокирующим жестам: могла, например, подарить подруге-компаньонке десятки тысяч рублей в качестве приданого. Покойная матушка была, конечно, ни при чем. Толстой изменился радикально, и это было экзистенциальное изменение – в глубинах души, на уровне мировоззрения. Если Фет, например, по прочтении мрачного Шопенгауэра написал самые светлые стихи в своей жизни, то Лев Толстой почерпнул у немца лишь отвращение к жизни во всех ее «гадких» проявлениях. В 1883 году он выдал жене доверенность на ведение всех имущественных дел, а спустя 9 лет «подписал и подарил то, что давно уже не считал своим». По раздельному акту вся недвижимость, оцененная в 550 тыс. руб., перешла жене и детям.

Его собственный ежегодный доход составлял в те последние годы от 600 до 1,2 тыс. руб. – это был гонорар, получаемый им от Императорских театров за спектакль «Плоды просвещения». Кроме того, на черный день он берег около 2 тыс. руб.

Он жил уже вне этих – материальных по большей части – отношений, может быть изредка вспоминая Вольтера, которого вообще-то недолюбливал: «С большим багажом в вечность не уходят».


Cпасибо сказано
Вернуться к началу
 Профиль  
За это сообщение пользователю Ragnar Lodbrok "Спасибо" сказали:
Кроличья лапка
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 26 ]  На страницу 1, 2, 3  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  

VFL.RU - ваш фотохостинг

Последние темы


Покормить магического зверя

Спросить совета у котэ

Развлекательное гадание.

Банеры

Яндекс.Метрика

Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
GuildWarsAlliance Style by Daniel St. Jules of Gamexe.net
Guild Wars™ is a trademark of NCsoft Corporation. All rights reserved.
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB